Старался внешне не проявить жгучую приниженность неровни. Ощущал свою невыигрышность физиологически: не для таких, как он, династическая похабель, запредельно недосягаема улыбка фортуны. Но брезжило: чудеса случаются не только в сказках, признают достойным, снизойдут, поверят искренности рыцарских намерений...
Нет, сосватали принцессу за генеральского сынка.
«Не видала она, как я в церкви стоял, прислонившись к стене, безутешно рыдал...» Разве к стенам храма прислоняются? Сплошь образа, иконостасы, ниши с изваяниями.
В ресторане после венчания изображал радость. Стоически выдержал то и другое мероприятия. Разнюниться означало уязвлен, драматически обижен. Не хотел выглядеть жалким. Его робкая гордая влюбленность рыдала бесслезно.
А благородное семейство непроницаемо притворялось: гармоничные союзы свершаются на небесах. Притязаний не уразумели. Впрямую о женитьбе не заикался? Вот без твоего участия и сладили. Обстряпали. И объяснений не требуется: разные градации отношений — трепетные провожания от школы до подъезда и интимный процесс выстилания пухом гнездышка, где высидят птенцов.
Не хватило бы духа посягнуть. Язык не повернулся бы исторгнуть сочетающие, сближающие слова. Кем он числился в их калькуляции? По какому разряду проходил? Друга-одноклассника? Млеющего обожателя?
Ей льстили его букеты, его невразумительный лепет, его собачья преданность: в зубах носил ее портфели, сумки с тренировочными трико для спортсекции, рюкзак, если отправлялась за город. Принимала обожание как должное. Стрижка колокольчиком. Нежная шейка. Перехватывало дыхание.
Умела повелевать. Занятия математикой и химией проходили в устланных коврами хоромах под знаком ее непревзойденности. Снисходила, присаживалась к пианино, тюкала. Дебюсси.
Как-то столкнулся в их обволакивающем парадизе с кривлякой-хлыщом, парижанином, — шелковый шарфик под голубенькой сорочкой, приталенный пиджачок; балакала с манерным вертихвостом на непостижимом наречии, хихикала (не по поводу ли его груботканой рубашки индийского производства и дешевых болгарских джинсов?). А потом зачастил генеральский ушлепок.
Противно было, что секретничали, таились. Могли не оглоушивать свадьбой, а предварительно подготовить, известить. Не в последний же миг, не одномоментно спаялась парочка. Наверняка какое-то время обжималась-миловалась. Конечно, не обязаны отчитываться. И все же...
К лучшему, что не состоялись гименеевы узы.
Подозревали в корысти? (Но нет, меркантильности в нем не было!) Не выказывали предубеждения, истязали чопорной подчеркнутой вежливостью и превосходившей его угодливость доброжелательностью, оставались заинтересованно сочувственны к его детски наивным ухаживаниям и песьим стараниям соответствовать высоким клановым критериям. Отец — значительного ранга дипломат, мамаша — ожиревшая Клеопатра (в золоте и брильянтах) из семьи театральных деятелей, величаво носила себя и фараонски аляповатые драгоценности.
Он, волей прихотливой судьбы затесавшийся в их церемонные пенаты, по окончании десятилетки выучился белить стены, стеклить витрины, однажды в антикварном салоне ремонтировал дверь и увидел вещички, схожие с теми, что были в почете у ее предков. Затеял беседу с торговцем раритетами. И получил шутливое задание: обчистить коллекционера старинных монет и орденов. Келья нумизмата и магазин артефактов были оснащены одинаковой сигнализацией от французского поставщика. И в нем взыграло! Долю за исполнение заказа отстегнули валютой. Провернул еще несколько подобных операций.
Учредитель фирмы стал другом и звал в компаньоны, откровенничал: криминальные конкуренты застрелили папу, дед и бабка побросали картины, серебряные шкатулки, пузатые комоды орехового дерева, секретеры пушкинской эпохи — укатили за границу и внука увезли. Повзрослев, стремился попасть в особняк, куда перекочевала похищенная знакомая с детства обстановка. Вела подпруга — вернуть отцовское достояние. Женился на девочке, дочери новых владельцев уникального убранства...
По примеру мудрого шефа оформил брак с такой же одержимой собирательницей древностей, дворянкой, имелись документы, это подтверждавшие. И на фундаменте ее фамильных сокровищ возвел пирамиду преуспеяния.
Пристанища, где шкафы, книги, обои свежи, а воздух не пропитан аристократической затхлостью, вызывали усмешку: антураж лишен перспективы минувшего, а мысли куцы и бедны, ведь зародились на неосвоенном пятачке. Обитал в отреставрированной фамильной усадьбе жены, посреди музейной экспозиции: широкие каменные лестницы, паркетные залы, лепнина арок и анфилады залов. Здесь, в чреве вечности, властвовали, бытовали, строили судьбы — и основы государства! — уникальные, выдающиеся личности; это придавало значимость каждому движению, каждому слову; обуревала уверенность: такая планида — опора понадежнее, чем ветреная самонадеянность первооткрывателя и первостроителя мира.
Да и в шлакоблочной — шаткой, насквозь звукопроницаемой, трафаретно спланированной — клетушке, если наличествует хоть один овеянный и пропитанный ароматом причастности к бессмертию предмет (сундук в прихожей, черепаховый гребень), бытие обретает иное измерение.
Начинать жизнь проще, чем продолжать. Купить новую сварганенную из прессованных опилок кровать, поставить на полку шибающую типографским амбре книгу — трафаретное существование! Дураки ищут именно такое необременительное скольжение. Зачем хлопоты?
Ему доставляло удовольствие прослеживать судьбу вещей. Его волновала судьба вещей. За рассыхающимися деревяшками нужен уход. Хрупкие изразцы требуют ремонта. Стены — консервации и укрепления. Картины — соблюдения температурного режима. Монастырские книги, как правило, растрепаны, необходимо подбирать листочек к листочку.
Предавался восстановительным таинствам с непередаваемым наслаждением. Скрупулезно, досконально возвращал в обиход живопись, побрякушки, часовые механизмы. Ему приносили серьги, кольца, браслеты, цепи, медали; он благосклонно кивал либо брезгливо морщился. Потешался над собой давним — уж очень спрямлен, наивен, непройдошист он был!
Из давнего сна (Афродита из пены?) явилась несостоявшаяся его невеста, положила перед ним обсыпанное брюликами колье, изумрудные мужские запонки, серебряные ложки, миниатюрные шахматы слоновой кости и сандаловый нож для разрезания бумаги.
Сообщила: мамаша умерла, отец женился на другой, мачеха прибрала богатство к рукам. Принцесса осталась на бобах. А это хуже, чем андерсеновской героине почивать на горошине.
Генеральский сынок, выкормыш системы, где лодыри и пустышки паразитировали на родственных связях, скуксился без блатовой опеки, сам ничего не мог, ничего собою не представлял, карьера покатилась в тартарары. А подрастали двое детей. И решилась принцесса на воровство. Не виртуозное и не масштабное, какое вершил он, куроча и мороча дилетантов и простофиль, а примитивно глупое — обокрала мачеху. Это ж надо учудить! Ей, принцессе... Опуститься до уголовщины! Ладно ему, наследственному парвеню, вахлаку, предопределено тырить, быть выжигой... Ох уж эти респектабельные касты с парчовым декором и ампирным фасадом, а сунься за бутафорские кулисы — и вляпаешься... Немногим прайдам удается сохранить надменное превосходство над презренной чернью.
Скандал замяли. Элитарный круг, белая кость, негоже марать друг друга. Но позорное клеймо мухлевщицы пристало к избалованной фее. Стрижка колокольчиком. Нежная шейка. Не таким виделось ее будущее. Но какой воспитали, такой сделалась. Не умела заработать. Не умела украсть... Надо вовремя заниматься профессиональной ориентацией и заботиться о реноме.
Папаша скопытился, смирившись: дочь нечиста на руку. Вдова-мачеха завещала обретенное задарма имущество своему сыну от предыдущего брака, но непутевый парень пил-гулял, подвело здоровье, остановилось сердце. И ошметки, крохи перепали-таки принцессе.
Невыносимо было, что перед ним пресмыкалась та, о которой мечтал. На которую влюбленно и отчаянно смотрел, не желая мириться с ее воздушно-облегавшим подвенечным платьем. Он внезапно осознал: она полностью в его власти.
Спросил, чтобы о чем-то спросить: люстра цела?
Она ответила: да, все та же, хрустальная, стиль модерн, не по силам генеральскому последышу снять такую с крюка после инсульта... А еще есть шифоньер карельской березы.
Не интересовали ошметки казавшегося некогда королевским интерьера: буфеты красного дерева, полотна третьестепенных живописцев, иконы в серебряных окладах. Но покатили на его джипе в памятный дом — обветшалую, с отколупнувшимся паркетом и отклеившимися обоями квартиру: запыленное пианино задвинуто в угол, витал дух тлена, прокисших французских одеколонов и кухонной прогорклости.
Заезженная жизнью кляча — под стать рухляди, бросовому барахлу, которое пыталась сбыть, — щелкнула выключателем. Люстра тускло вспыхнула половиной разнокалиберных ламп и затянутых паутиной рожков.
Вместе с матерью ждали его вердикта мало похожие на нее взрослые дети. Они могли бы быть их общими детьми.
Она заискивающе выдохнула:
— Ты пользовался доверием нашей семьи...
Он извлек из кармана гармошку вложенных одна в другую согнутых пополам купюр, расходный каждодневный нал, примостил на краешке щербатого полированного стола и молча вышел из проклятущей клоаки.
