Действующие лица. Первый раздел экспозиции знакомит нас с каждым из Штеренбергов. Главные герои пьесы — пятеро мастеров, в кризисные времена с помощью искусства каждый из них пытался и пытается до сих пор сохранить себя.
Давид Петрович Штеренберг — основатель династии, был дважды женат.
Мария Гранавцева — ученица и вторая супруга Давида Петровича, в 1931 году у них родился сын Давид (Додик), а в середине 1930-х семья переезжает на Верхнюю Масловку. Когда отца семейства обвинили в формализме и сняли со всех высоких постов, супруги занялись книжной иллюстрацией и станковыми работами на продажу.
Давид Давидович Штеренберг — сын Давида Петровича и Марии Степановны, в юности работал оформителем в «Детгизе», обладал мастерской в доме №9 на Масловке с выходом на крышу-солярий, ставшую для него настоящим приютом и местом силы.
Игорь Давидович Штеренберг — сын Давида Давидовича, художник-фотореалист.
Екатерина Игоревна Штеренберг — дочь Игоря Штеренберга и Нины Ромадиной. Художница, любит работать со стеклом не только как с материалом для скульптуры, используя его и в живописи, и в графике.
Друзья семьи.
Сцена 1. (Спальня, мир сновидений и галлюцинаций.) Мать семейства Мария Гранавцева — красавица с необычной внешностью и стрижкой каре, очарование свое она пронесла сквозь годы, и, судя по фотографиям, даже после 20 лет, проведенных в психиатрической клинике, обаяние и шарм ее не покинули. Давид Петрович, супруг, звал любимую Шикселе — возлюбленная нееврейка. Миниатюрная и стройная, она ассоциировалась со статуэткой, которую Штеренберг-старший некогда приобрел в Париже, африканскую фигурку тоже именовали Шикселе. Фигурка появляется в ряде художественных работ. Когда Давид Петрович умер, Мария Степановна стала плохо себя чувствовать, подвело ментальное здоровье, и статуэтки и фигурки она стала выбрасывать в окно (возможно, туда улетела и Шикселе). Работы периода глубокого внутреннего кризиса Марии — яркие, полные движения, но пестрота эта подобна крику отчаяния и боли, а не жизнерадостности.
Все работы в комнате-спальне, собранные вокруг кровати, рисуют мир иллюзорный — будь то детский сон маленького Додика в картине, написанной его мамой, будь то странные призрачные портреты, увиденные кем-то из Штеренбергов во сне.
Сцена 2. (Крыша-солярий в мастерской в доме №9.) Легко вообразить, как на крыше (которую воссоздали прямо внутри музейного пространства) стоит Давид Давидович, смотрит то на небо, то в телескоп, им же собственноручно и собранный, рядом — массивный макет железной дороги, изготовленный вместе с сыном Игорем. Взгляд Давида Давидовича на мир — светлый, солнечный, мир выглядит теплым. С крыши открывается прекрасный вид на Москву, и одним летним погожим деньком Додик пишет «Лето в городе» — элегантную девушку, стоящую на крыше в одном купальнике, рядом с ней собака, а справа видна Останкинская башня, и мир вокруг них кажется простым и понятным. Красивыми женщинами художник явно любуется, но любование это лишено пошлости. Лиц его героинь мы не видим, все они — к нам спиной и как будто растворяются в пейзаже вокруг них, в городе, пропитанном солнечным светом, или в лесной чаще.
В светлых и спокойных, тихих пространствах леса, городской крыши, воды, песка, снега с нежными, с едва заметными цветовыми переходами вдруг возникает энергичный сюжет — две картины «Атака» и «Атака. (Лето 42-го)», последний раз они экспонировались в 1970-е годы. Работы, посвященные Великой Отечественной войне, наполнены активным движением в сторону от зрителя, так художник раскрывает тему памяти о войне, которая пришлась на его подростковый возраст.
Сам Додик поворачивается к нам лицом в картине «Окно. Автопортрет» — работа странная, лицо героя виднеется лишь при хорошем освещении (в печати, например, вряд ли можно разглядеть черты). Мастер становится прозрачным и почти растворяется в ночном городском пейзаже, но в этом нет эскапизма, а напротив, гармония, единение с пространством.
Сцена 3. (Москва, окна города и общественного транспорта.) Для Штеренбергов окно стало семейным лейтмотивом, но в непривычном для нас понимании — это не символ расширения, а скорее граница личного, интимного пространства, однако каждый относится к ней по-разному. Давид Петрович с помощью окон пытался словно выпорхнуть наружу и взлететь над городом, Давид Давидович вид из окна превращает в картину в картине, наделяя его собственным сюжетом, Екатерина Штеренберг ищет убежище в истории, изображая окна древнерусских строений.
В окнах Игоря Штеренберга отражаются и растворяются город и его жители — с ними мы вместе едем то в трамвае, где из всей серой массы пассажиров вдруг замечаем девочку-подростка с пронзительным взглядом, то в метро, где у дверей обнаруживаем «Незнакомку», которая на самом деле была его подругой, а рядом с ней в отражении двери с надписью «Не прислоняться» — едва заметный автопортрет.
