Юлия растеряна, и поначалу мы прыгаем с темы на тему. Начали почему-то с «Золотой маски», которую вручили в начале недели, среди лауреатов национальной премии – Людмила Чурсина.
- Она получила «Золотую маску» за служение, - начинает свой рассказ Юлия. – И я ездила в Москву, забрала ее, привезла в Петербург, чтобы показать Людмиле Алексеевне, чтобы она гордилась. Мы даже попытались с Лешей ей вручить эту награду.
- Как Людмила Алексеевна отреагировала на заветную для многих ее коллег премию?
- Да никак не отреагировала. Посмотрела, ну и все. И понятно почему – что ей награды, когда жизнь уходит.
- Может быть, у нее было такое состояние: уже ничего не воспринимала, никого не узнавала?
- Нет-нет, что вы! Она все понимала, узнала меня, когда я к ней в последний раз пришла. Маме моей, которая болеет, привет передавала.
- Когда это было и где? В больнице?
- В воскресенье, я к ней домой приходила. С Людмилой Алексеевной сиделка жила из больницы, она держала связь с врачами. И вот в воскресенье, когда я пришла, увидела, что она уже не могла говорить - только губами шевелила, и я по губам поняла, что она спрашивала, мол, как мама? А если голосом пыталась, то начинала страшно кашлять. Я тогда позвонила племяннику Леше, сказала, что состояние тети резко ухудшилось, и он в понедельник отвёз ее в больницу. Там сразу - реанимация. А в среду в 11:30 она умерла.
- Вы с Чурсиной из разных сфер: она артистка, вы – завуч в средней школе. Расскажите: как познакомились?
- Мы знакомы почти 25 лет, а познакомились в 2002 году, когда я пришла на спектакль «Самое дорогое бесплатно», поставил режиссер Александр Бурдонский.
- То есть вы смотрели спектакль, а потом вас кто-то представил Чурсиной?
- Нет, никто меня не представлял. После того спектакля я написала ей письмо: рассказала, какие фильмы с ее участием мне нравятся, оставила свой номер телефона. И когда в следующий раз она приехала в Петербург, вдруг мне позвонила, мы поговорили. Пригласила меня на спектакль, и так мы стали общаться. Потом я начала приезжать к ней в Москву. И потом вместе стали ездить на театральный фестиваль в Друскининкайте. Она и в школу нашу приезжала на встречу с учениками и учителями.
- Всегда интересно мнение человека из другой области: глаз, как говорится, не замылен, он не погружен в сложности театральных взаимоотношений. Чем она вас поражала, какими качествами?
- Я ее для себя открыла по поступкам, по отношению ее к людям и людей к ней. Понятно же, что как звезда, Людмила Алексеевна была окружена людьми, и я, наблюдая, как она с ними разговаривала, понимала, что она сама за человек.
- Что она за человек?
- Очень сильный. Это любовь к людям, ум, понимание и не всегда прощение. Могла жёсткой быть. А поступки… Ну вот хотя бы взять Александра Васильевича Бурдонского, режиссера, с которым она много работала в Театре армии. Он ей нравился как режиссер, понимала его и за него ничего никому не прощала. Помню, когда он заболел и уже было понятно, что уходит, она мне позвонила: «Юля, мне нужны розы от Ксении Петербургской». Так сказала.
- Речь о святой Ксении Петербургской, насколько я понимаю? Но причем здесь розы?
- Есть такое поверье, что если взять розы с могилы Ксении Петербургской, то они помогут исцелить больного человека. И я помчалась на кладбище, взяла розы, потом – на вокзал и с проводником, поездом отправила их в Москву. А поезд приходил ближе к ночи, и представьте, что Людмила Алексеевна, немолодая, бежала на вокзал, чтобы забрать эти розы и принести в больницу Александру Васильевичу.
- Последние месяцы, пока она находилась в Петербурге и вы постоянно ее видели, она говорила о театре, в котором прослужила большую часть жизни – Театре Российской армии?
- Не говорила многого. Или, если речь зайдет о театре, ничего не скажет, а я вижу, что изнутри ее прямо подрывало. Но она вообще не была любителем распространяться. Даже о своей болезни любимым родственникам не хотела ничего говорить. И ее племянник Леша узнал только после того, как я ему позвонила. А театр… Что ж, она очень любила свой театр, но понимала, что сейчас это не ее театр. И может, думаю я теперь, она и заболела оттого, что театр стал не ее.
- Актеры Театра армии, с которыми я много говорила и говорю особенно теперь, уверены, что болезнь, если не спровоцировала, то уж точно ускорила та история с незаконным увольнением артистов. Тогда Чурсина первая встала на их защиту (ведь потеряли работу молодые). И Людмила Алексеевна записала видео, которое разлетелось по соцсетям, и ее смелостью восхитились все без исключения. А потом что-то произошло и появилось другое видео с ней - совершенно иного характера, она как будто ставила под сомнение собственную позицию и слова. Зная прямой характер Чурсиной, все убеждены, что это было сделано под нажимом нового руководства. Она об этом что-то говорила вам?
- Она молчала, но я видела, как она этот момент переживала. Ведь она ничего не боялась, она новому худруку Лазареву в глаза сказала: «Что вы за мужик, если морально-этических норм не соблюдаете?»
- В связи с чем были такие резкие слова?
- Потому что худрук оскорбил режиссера, причем женщину, молодую – режиссера спектакля, где играла Людмила Алексеевна. В глаза ему все сказала, и свидетели тому были.
- Я знаю, что когда Людмила Алексеевна лежала в больнице, приезжала к ней директор театра Милена Авимская. Как ее приняла Людмила Алексеевна?
Очень сдержанно приняла. Приезжала с какими-то бумагами, Людмила Алексеевна их подписывала. А потом приехал ее заместитель, деньги привез. И вот еще о поступках. Девять месяцев назад, в сентябре, Людмиле Алексеевне поставили диагноз. А у неё спектакли, их всего-то два, но она сказала, что не будет лечиться, пока не отыграет эти два спектакля. И только отыграв, поехала в Петербург. Я видела, что боли начинают мучить, но она себе не позволяла показать слабость. Только поморщится, и ни слова. Я спрашивала: «Как самочувствие?» - «Хреново» - «Что болит?» - «Ничего». Ее мучило, что она вынуждена терпеть опеку. А она никогда не допускала никакую опеку над собой. Могла только сама опекать. Когда я ее любимому племяннику сказала про ее болезнь, думала, она меня убьёт.
- Возрасту свойственно подводить итоги. А ведь ей вот-вот исполнилось бы 85. Она сводила жизненный дебет с кредитом? О чем-то сожалела?
- Не подводила, но говорила, что ни о чем не жалеет. Ее первый муж – режиссер Фетин, ее первая большая роль – в его фильме «Донская повесть». Они прожили лет 10, но она не знала, где он похоронен. А я узнала, что он похоронен у нас на Южном кладбище, недалеко от Пулково. Уговорила ее поехать. Нашли достаточно ухоженную могилу, на плите было написано «От дочери и внука». Людмила Алексеевна сказала, что не помнит, чтобы у Фетина была дочь, но положила цветы, постояла одна у могилки. Но второй раз, когда я предложила, отказалась ехать, только спросила: «А зачем?» Ее мужья все умерли – и геолог, забыла его фамилию, и сын Андропова. Кстати, она больше всех его вспоминала. Говорила, что ревнивый был и ей это не нравилось.
Но она обожала племянника Лешу и внучатую племянницу Настю - она ей занималась. Настя больной ребенок, и Людмила Алексеевна помогала ее лечить. Жила ради неё, все деньги отдавала на Настю. У них была какая-то невидимая связь: вот Людмила Алексеевна умерла в 11:30 утра, и Настя, которая об этом не знала, в это время начала страшно кричать. Так рассказывала ее мама.
У неё ведь дом в Репино. В январе, когда мы виделись, еще до больницы, я приехала к ней. Сидели на террасе, болтали, и тогда впервые она сказала: «Я не хочу жить». Я испугалась, сжалась внутри вся, но тут же стала предлагать организовать какое-нибудь ее выступление. - «Нет, я не хочу». Я не знала, как уговорить. И не уговорила.
Очень тяжело. Одно могу сказать: она - неестественное сочетание ума, силы и красоты. Человек другой эпохи, и нет больше таких.
