Петербургская художница Наташа Хабарова мало знакома столичному зрителю, хотя в Санкт-Петербурге, где мастер сейчас живет и работает, ее хорошо знают. Первая в Москве персональная выставка художницы «Sentimental» (в переводе с англ. «сентиментальный, чувствительный») посвящена воспеванию красоты человеческого тела, это творческое «исследование» личности от внешних параметров к внутренним. Человек обнаженный — уязвимый, особенно ранимый, незащищенный, но именно в таком случае настоящий, и о том, что он проживает, во многом говорит его тело.
Пространство экспозиции кажется одноцветным, нежно-персиковым — как цвет человеческой кожи или закатных облаков, тронутых лучами заходящего солнца. Со слов самой художницы, это ее фирменный оттенок, который друзья прозвали «хабаровским», пора патентовать! У Наташи свой узнаваемый почерк, помимо колористики — она балансирует между фигуративностью и беспредметностью, абстракцией: где-то мы видим очертания человека, читаем по положению тела настроение героя или героини, где-то ловим лишь ощущение присутствия человека, след его энергии и вступаем с ней в резонанс через цвет и другие художественные приемы.
После осмотра выставки удалось выловить художницу на личную беседу.
— Волнительно выставляться в Москве?
— Конечно. В Питере тебя в арт-тусовке знают и ждут, а здесь я очень волновалась, ведь здесь меня никто не знает, сама себе повторяю: «Все в порядке, все в порядке». Тут ты просто человек, который нарисовал картины. Но москвичи проще и более открытые.
— Как отбирали работы для первой в столице выставки?
— У меня не проектное мышление, не думаю, не отбираю, просто рисую, нет никакой идеи. Примерно знаю, что работает, и каждый раз ожидаю, какой художник из меня вылезет. Все происходит неосознанно. Я всегда пишу с натуры, моя любимая модель — Саша, и я на нее смотрю каждый раз и понимаю, что сегодня, например, — абстракция. А в следующий раз все может быть совсем иначе.
— И все же я попробую предположить, что есть некий принцип, объединяющий ваши работы: это воспевание красоты человеческого тела, мужского и женского.
— Скорее да, но бывает, когда мне надоедает воспевать. В одном фильме про Пикассо показывают, как он приходит к монстризму — он попросту устал. И когда я за собой замечала подобное, когда проявлялась карикатурность, мне становилось страшно: не надоела ли мне живопись? При этом думала, что раз я не делаю много, то я плохая.
— А кто сказал, что художнику обязательно быть продуктивным?
— У меня была одна знакомая девочка, иллюстратор. Очень мощная, довольно известная. Она любит свои работы, чего у меня не водится, делает их без конца и еще и на заказ, и для себя, умеет тронуть сердечко: у нее все умилительно, прекрасно. А я почему-то не смотрела по сторонам и, казалось, что в этом моя ошибка. Думала, что вот это что-то честное, а я — так…
— Что ищете и что находите в человеческом теле?
— Уже ничего не ищу, надоело. Подозреваю, что есть у меня еще какой-то нераскрытый потенциал, где обнаружу азарт и любопытство — без любопытства скучно. А так, во-первых, мне кажется, нахожу во всем этом провокацию на мое творчество. И если я не обнаруживаю, то создать ее не получается. Второе: либо ты становишься поэтом и создаешь поэтическое произведение, либо ты просто картину нарисовал.
— В живописи в человеческом теле, говорите, уже ничего не ищете, а где продолжите поиски?
— У меня впереди скульптура. Когда я шпаклевала свою последнюю работу, меня снесло: хочу работать руками. В скульптуре снова будет человек, и снова буду делать свою Сашу, формы, которые захочется обнимать. По материалам пока не определилась. Саша великолепна! Умеет быть царевной, что свойственно не каждой женщине в теле. Не каждая женщина способна принести уют, что-то домашнее.
— Есть одна работа на выставке, называется «The Great Black». Она сильно отличается от всего, что представлено на выставке. Как корректно перевести название на русский? «Великая тьма»? И слово «черный» («black») здесь про цвет или про тьму?
— Большинство моих работ не имеют названия, а эту картину и вовсе назвала в спешке. В Питере уже давно все говорят про мой «Хабаровский розовый», а здесь вдруг появилось черное пятно — и оно сделало работу! Я ее долго мучила, она была красная, красивая, потом я ее испортила, но когда появился черный — все встало на свои места. У меня был тяжелый период, который пришлось пережить. Думаю, так выразилась беда. Это темное пятно должно было произойти, и так мы растем. Но хотелось бы, чтобы мои картины говорили за меня и чтобы было понятно, что темно не значит плохо.
