Виктор Некрасов помимо всемирной славы получил абсолютное признание на родине, прерванное эмиграцией до конца 1980-х, когда о замалчиваемом десятилетиями литераторе заговорили все. Правда, к моменту выхода полной версии повести «В окопах Сталинграда» (экранизированной, но не показанной в СССР) в библиотеке журнала «Знамя», в 1989 году, писателя два года как не было в живых. Но долг перед ним журнал выполнил. Почему долг? Потому что именно в номерах «Знамени» за 1946 год (8–9-й и 10-й) читатели впервые прочли роман «Сталинград», позже «пониженный в звании» (как объяснял автор — по указке литературную власть предержащих) до повести с менее обобщающим, локальным названием.
Товарищ Жданов громит журналы
«Нужно увидеть «первопечаты» Виктора Некрасова самому и показать их читателям «МК», — подумал я, отправляясь в Ленинку. Вообще львиная доля советской литературной периодики оцифрована и выложена в Сеть журнальными пиратами либо библиотеками. Но нужных выпусков «Знамени» в Интернете не оказалось, так что пришлось действовать по старинке. И вот еще одна загогулина. Оба номера, где напечатаны первая и вторая части «Сталинграда», в читальный зал получить можно легче легкого. Но только октябрьский номер Российская государственная библиотека должна беречь пуще глаза. Именно в нем были опубликованы катастрофические для русской литературы выдержки из постановления ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» от 14 августа, печально известный доклад товарища Жданова и программная статья «Выше знамя идейности в литературе!», в которой произведения Михаила Зощенко величались «пошлыми и гнилыми», проходились катком по повести Всеволода Иванова «При взятии Берлина», а Маяковский (вместо Пастернака) объявлялся знаменем советской поэзии. Заметим, ключевое слово здесь — знамя. А далее шло окончание романа Виктора Некрасова — надо понимать, как образец «идеологически выверенной литературы».
Какими эти бесценные журналы кажутся сегодня? Немного пыльные, с благородно пожелтевшими страницами, книжицы в бордовых картонных переплетах идеально передают дух времени. Красные буквы «Знамя» на обложке (потому что в наименовании — краснознаменная коннотация), утонченные шрифты, благородная «глубокая» печать. Обложка сообщала, что журнал — орган Союза советских писателей СССР. А подпись внизу гласила: «Советский писатель. Москва, 1946». Тираж, кстати, оказался отнюдь не перестроечно-космическим: всего 60 тысяч экземпляров. Но произведение, открывающее номер 8–9 и попавшее в следующий — однозначно исторический, не заметить не могли.
«Неуловимая» книга
В том же году роман «Сталинград» отпечатало под общей обложкой издательство «Московский рабочий». Однако эта книга оказалась неуловимой, хотя нет никаких сомнений, что она существовала (этот факт подтверждает в том числе сайт памяти Виктора Некрасова). В каталогах Ленинки книга не обнаруживается, на мой читательский запрос хранители ответили: «Данный документ у РГБ отсутствует». Нет первой книжной версии и в Исторической библиотеке, хотя «переименованных» вариантов — сколько угодно.
Я специально пробежался по интернет-барахолкам, где массово продаются, даже с якобы подлинным автографом автора, версии книги «В окопах Сталинграда» 1940–1950-х годов. Издатели — тот же «Советский писатель» (которому досталось от громителей «безыдейной» советской литературы двумя годами ранее), ОГИЗ, «Воениздат», «Курская правда», Сталинградское областное издательство и даже Дальстроя НКВД «Советская Колыма» (серия «Роман-газета — горнякам»). Примечательно, что избранные главы произведения издательство Министерства вооруженных сил Союза ССР выпустило в «Библиотеке солдата и матроса». Оказаться ближе к народу, чем будучи автором таких книжных серий, в советском государстве было невозможно.
То мало Сталина, то много
Но нужно заметить: Виктор Некрасов, чтобы пробиться в печать, не примыкал к творцам литературной сталинианы, несмотря на место действия его книги — город Сталина.
Благодаря капитальному тому критика Сергея Чупринина об оттепели стали общеизвестными следующие факты: после разоблачения культа личности из текста Некрасова требовали удалить упоминания имени вождя. А при Сталине, наоборот, от писателя добивались добавления специальной хвалебной главы. В обоих случаях Виктор Платонович отказался от продиктованного идеологическими установками (не важно, какими) вмешательства в дела литературы. По этой и многим другим причинам его категорически нельзя записывать в сталинисты даже по состоянию на 1946 год.
Фамилия «Сталин» встречается в повести меньше десяти раз, чаще всего — между делом или косвенно, когда речь идет о докладе Сталина. Вот бойцы обживают одно из помещений ТЭЦ, повесив в углу «портрет Сталина и две открытки: Одесский оперный театр и репродукцию репинских «Запорожцев».
Такой же набор украшений мы видим в солдатской «норе»: «на стенке — календарь с зачеркнутыми днями, список позывных, вырезанный из газеты портрет Сталина и еще кого-то — молодого, кудрявого, с открытым, симпатичным лицом» (Джека Лондона). Единственная «культоличностная» цитата — слова командира батальона Ширяева, восхищающегося силой воли Сталина, который смог «два таких отступления сдержать... в сорок первом и вот теперь. Суметь отогнать (неприятеля) от Москвы. И здесь (на Волге) стать».
Не тянет на цитату-паровоз, согласитесь. И это точно всё — упоминания выверены именно по журнальной версии. Ой, нет, есть еще одно. В «Мюнхенской речи», приведенной в повести Некрасовым, безумный фюрер бахвалился:
— Сталинград наш! В нескольких домах сидят еще русские. Ну и пусть сидят. Это их личное дело. А наше дело сделано. Город, носящий имя Сталина, в наших руках. Величайшая русская артерия — Волга — парализована. И нет такой силы в мире, которая может нас сдвинуть с этого места.
Но разве, показав, какая именно сила сдвинула, смела с лица земли жестокого врага, — Виктор Некрасов возвеличил правителя Союза СССР? Нет, он возвеличил и воспел — не погрешив перед истиной — подвиг советского солдата.
Донецкое измерение Сталинградской битвы
И гораздо чаще в книге, чем имя отца народов, встречаются наименования городов и регионов, звучащих в наши дни в связи со спецоперацией. Уголь Донбасса и бои за шахтерский регион, сражения под Купянском, Запорожье, Мариуполь, Харьков, Керчь, Севастополь, крымское небо... Донецкий и — шире — южнорусский смысловые ряды органично вплетены в повествование. Всячески призывая перечитать сейчас — в разгар СВО — книгу «В окопах Сталинграда», нужно понимать: лишь единицы устремятся в библиотеки, чтобы взять в руки именно первую, журнальную версию.
Но те, кто это сделает, наверняка обратят внимание на «донецкое совпадение» — в том же «Знамени», где вышло завершение «Сталинграда», были напечатаны (восемьдесят лет назад) стихи поэта-песенника, выходца из Луганска Михаила Матусовского «Земля моих отцов», в которых соединились любовь к родному краю и отголоски отгремевших боев.
В промытой дождем гимнастерке, В штанах, что на камнях протер, Стоит на высоком пригорке Вернувшийся с фронта шахтер.
Фабулу повести Виктора Некрасова я сознательно не пересказываю. Вместо этого давайте ответим на вопрос, что такое окопная правда, отразившаяся во фронтовой поэзии и прозе. Когда солдат жалят жирные оводы, когда блохи не дают заснуть — бойцы «скребутся до крови», «тухлый пшенный суп надоел — каждый день, утром и вечером», табак сырой, у раненого воина «сквозь рваную гимнастерку сереют грязные, замазанные кровью бинты на костлявой, покрытой черными волосами груди» (и тем не менее народ продолжает сражаться — и побеждает) — мы имеем дело с правдивым произведением.
И да — в помещенном далее отрывке из повести «В окопах Сталинграда» нет ни одного спойлера, а только честный, нелакированный портрет Русского Солдата, срисованный Виктором Некрасовым с натуры:
— А вообще это замечательный паренек. Он никогда ничего не спрашивает и ни одной минуты не сидит без дела. Куда бы мы ни пришли — через пять минут уже готова палатка, уютная, удобная, обязательно выстланная свежей травой. Котелок его сверкает всегда как новый. Он никогда не расстается с двумя фляжками — с молоком и водкой. Где он это достает, мне неизвестно, но они всегда полны. Он умеет стричь, брить, чинить сапоги, разводить костер под проливным дождем. Каждую неделю я меняю белье, а носки он штопает почти как женщина. Если мы стоим у реки — ежедневно рыба, если в лесу — земляника, черника, грибы. И все это молча, быстро, безо всякого напоминания с моей стороны. За все девять месяцев мне ни разу не пришлось на него рассердиться. Сейчас он шагает рядом мягкой, беззвучной походкой охотника. Я знаю — будет привал, и он расстелет плащ-палатку на сухом месте, и в руках у меня окажется кусок хлеба с маслом и в чистой эмалированной кружке — молоко. А он будет лежать рядом, маленький, круглоголовый, молча смотреть на звезды и попыхивать крохотной уродливой трубочкой, делающей его похожим на старика, хотя ему всего восемнадцать лет.
