«Я никакая не звезда»
— О вас говорят — «живая легенда». Как это ощущается?
— Иронично! Фактически я легенда — 50 лет в театре продержаться! Еще и в одном, и не уйти отсюда! Александр Ширвиндт говорил: «Не дай бог, что тебя легендой назовут».
— Юрий Борисович, есть ли еще какой-то вопрос о театре, который вам никогда не задавали, но очень бы хотелось на него ответить?
— Очень приятно, что мы начали разговор именно с театра. Сейчас часто спрашивают о чьей-то личной жизни, но я говорю: «Ребят, я говорю только о творчестве, про товарищей я никогда никому ничего не скажу». А театр — это мой дом вот уже 50 лет, сейчас, когда предстоит отпуск 45 дней, я думаю: «Что же делать?» Поеду в санаторий, отдохну немножко, но я не могу сидеть и ничем не заниматься, всегда работаю в таком мощном режиме, что остановиться сложно. Думал, что после 70 что-то изменится, но нет. Живу в таком ритме и думаю: 4 дня осталось до отпуска, главное — выжить!
— Спектакль «Старики не подарок» в афише значится прямо накануне вашего 50-летия работы в Сатире. Совпадение?
— Так получилось, подарок театра. Я предложил после спектакля отмечать до ночи с 30 июня на 1 июля: годовщина моя в театре как раз первого числа. Но основной праздник по случаю моего юбилея в театре будет в начале сезона, отпразднуем дату спектаклем «Физики». Причем в этот раз его перенесли на большую сцену! Я говорил Герасимову (Евгений Герасимов — худрук Театра сатиры. — М.Б.), что не соберем народ, а он ответил, мол, нет, мы должны это отметить. Я очень благодарен театру, что они заметили эту дату, уважительно к ней отнеслись.
По-разному можно оценивать такое событие, но для меня все-таки это очень дорого — 50 лет в одном театре (особенно по современным меркам, когда люди меняют труппу). У меня нет никаких халтур, параллельно работал в ГИТИСе, выпустил 5 курсов и на этом решил остановиться, сделать передышку. Может, потом потянет снова, но сейчас нужно отдохнуть. Также нет и съемок — все силы отдал на театр, и так было всю жизнь. Из-за этого я потерял кино, когда пришел сюда. У меня тогда было четыре фильма подряд, но я понял, что попал в потрясающую труппу — в ней тогда были все великие артисты, мне нужно было в ней закрепиться. Режиссеры знали, что я занят, и кино от меня отстало. И цель моя была в жизни, и жене я пообещал, что стану хорошим артистом, поэтому никогда не успокаиваюсь на этот счет. Мне многое не нравится, в кино я вообще не могу на себя смотреть, а здесь, когда у тебя что-то получилось, я понимаю — профессионализм, школа великих, с которыми мне пришлось поработать, — Пельтцер, Плятт…
— Аросева, Гафт, Миронов…
— Это такое счастье! Я понимаю, что я счастливый человек. К нашему театру по-всякому относятся, но здесь нерушимая семейная атмосфера, может быть, потому что мы, плучековцы, держим это все (Валентин Плучек — худрук Театра сатиры с 1957 по 2000 год). Профессию я сравниваю с вершиной горы Эверест: ты идешь, а вершина — впереди, ведь в нашем деле, если ты хотя бы чуть-чуть приближаешься к тому уровню, к заветной вершине, то уже хорошо.
— Кстати, о «хорошем артисте», удалось ли сдержать слово, данное жене?
— Думаю, что хорошим артистом я все же стал, в смысле профессионалом, но гениальность моих любимых Смоктуновского, Черкасова, Гриценко — это другая система координат, другой уровень. Я никакая не звезда. Меня могут любить и не любить, но уважают, и это главное. Мне как-то в одном интервью сказали, что я почему-то не в первой линии сегодняшних артистов, но для меня это нормально. Сегодня нужно все время быть на виду, показывать свою жизнь — что я съел, куда поехал, но это не мой метод. Я живу так, как живу, — нет абсолютно никакой зависти, это для меня с детства исключено. У меня никогда не было велосипеда, но были французские рыцари, и за одного такого рыцаря мне дали сделать на чужом велосипеде два круга вокруг Новосибирского оперного театра. Никогда не было желания купить машину, я не водитель, моя дача первая была деревянненькой, мы ее сайдингом потом покрыли. Сейчас смотрю, там у всех вокруг дома — ого-го, дворцы! А про мою избушку говорят: «А здесь народный артист живет», но меня это никак не задевает.
— Материальное — не критерий оценки ни таланта, ни личности.
— Наоборот, радуюсь, когда вижу что-то великое, — это счастье, когда, например, вживую слышишь, как играет Мацуев, видишь, как дирижирует Спиваков или как выступали Сережа Стадлер, Илзе Лиепа… Тогда у меня появляется еще большее стремление и самому сделать что-то еще! У Виктора Розова в одном произведении есть фраза о том, что кем бы ты ни был, ты должен оставаться человеком — это мой принцип. Народ любит превозносить кого-то, а потом им вдруг человек надоедает...
— И сбрасывают с пьедестала.
— Начинают искать что-то плохое. Я же со всеми общаюсь на равных. Это никакая не поза, просто мне так интересно!
— А хочется стать гениальным артистом?
— Если ты не гений, то стать им нельзя. Важно, что есть оценки, которые мне давали. Когда я сделал спектакль «Секретарши», за который, кстати, получил Премию «МК», Валентин Плучек мне сказал: «Ты вернул праздник в театр», а когда мы его выпустили, он меня вызвал: «Этот спектакль понравился бы Мейерхольду». Выше этого оценки не было! Андрей Миронов маме моей писал: «От поклонника вашего сына». Это такие вещи, которых не ждешь — трудно заработать авторитет у таких людей, а они относились на равных. Наверное, потому что я работяга…
«Всегда переживаю перед выходом на сцену»
— Спустя полвека на этой сцене все еще волнуетесь перед выходом к зрителям?
— Всегда! Анатолий Папанов взял меня с собой на концерт в Ковров — в воинские части, где его генералы встречали. Смотрю, он руки перед выходом платком вытирает. Спрашиваю: «Анатолий Дмитриевич, вы что, волнуетесь?» А он ответил: «Юрка, хороший артист всегда волнуется». В чем прелесть театра? Каждый раз новый зритель, и идет борьба за зал. Сижу в гримерке, и тут — давление или что-то еще, думаю, как вообще выйти? Включаю трансляцию, смотрю — зал заполняется, и у тебя, как у цирковой лошади, вдруг ничего уже и не болит. А я с приступами играл — и камень, и аппендицит, и «скорая помощь» за кулисами ждала, что-то вкалывали, и вперед. Волнение дает адреналин.
— Какая из ваших ролей изменила жизнь?
— Банально, но я люблю почти все свои роли. Если заваливался спектакль, то я заваливался вместе с ним. Как говорил Папанов: «В плохом спектакле нужно играть плохо». А знаковый спектакль для меня — «Гнездо глухаря», где я сыграл Прова. Любимая роль — Володя в «Восемнадцатом верблюде». Когда была читка, я подумал: «Хоть бы туда не попасть!» И кто-то мне сказал, мол, не загадывай. Это был первый спектакль Жени Каменьковича, и когда его показали Плучеку, он сказал, что надо менять состав, и меня туда — хоп! Мы там столько всего напридумывали! Успех был колоссальный!
Роль, за которую получил по полной программе, — Мэкки-Нож в «Трехгрошовой опере», которую я сыграл после Миронова. На меня набросилась вся пресса — какое я имел право после Миронова играть? И тогда критик Нина Велехова в театральном журнале написала, что «нужно видеть, что Васильев играет другое, он играет зомби». Она все поняла, Валентин Плучек говорил, что артиста надо оценивать и критиковать по его законам, а не по своим, то есть справляется ли он в данном спектакле в данной концепции — это большая разница. Это был уже другой спектакль с другим составом. У меня было белое лицо и шрам. Андрей Миронов играл романтика, когда проституток еще не было, а я играл в 1990-е, когда уже были и нищие, и все такое, и образ у меня был жесткий. Как-то раз Марина Райкина (театральный обозреватель «МК». — М.Б.) привела в зал проституток и бандитов.
— Настоящих? Такая авантюра?
— Да! И в антракте в буфете, когда у них спросили, кто им понравился, они ответили: «Мужик со шрамом», а бандиты подметили: «Че-то он жестковат!»
— Кстати, не могу не спросить, вы много всегда говорите о Плучеке, но в меньшей степени о современных режиссерах. Ностальгируете по тому Театру сатиры?
— Сейчас режиссеры иногда говорят, например: «Вы знаете, мне здесь нужен экзистенциализм, сублимация характера в трапеции скандала». Вот как это сыграть?! Важно, чтобы режиссура одной фразой помогла тебе все сделать. Важно, чтобы тебе картинку выстроили, а образ ты достроишь уже сам. Женя Каменькович — хорошее время с ним было, Андрей Житинкин берет сильных актеров и понимает, что с ними делать, поэтому и вспоминаешь тех режиссеров. У меня был гениальный опыт, когда я еще студентом играл Нехлюдова из «Воскресения» Толстого. Замечательная народная артистка Театра Евгения Вахтангова Лариса Пашкова была моим педагогом. Она на репетиции приходила всегда после спектакля, на ней — роскошная норковая шуба. Я вживался в образ, 20 раз перечитал роман, все знал. И тут она говорит: «Юра, все хорошо, но ты не князь», и снимает шубу, бросает ее на пол, говорит: «Пройди по ней». Я пытался возразить, но все же прошел: «Вот, теперь ты князь!»
— Какие желанные роли еще не сыграны?
— Сейчас мне грезится король Лир, честно говоря. Хотя я все время хотел сыграть Шута! Мне очень близко взаимоотношение власти и интеллигенции, когда единственный человек, который может говорить правду, — шут. А сейчас уже, пожалуй, близок к королю Лиру.
— Вы ведь за эти 50 лет не только актером успели побыть, а еще и в качестве режиссера себя проявили.
— Хотел сделать «Секретарш» в мужском варианте, но не сложилось. Мне приносят пьесы, но надо, чтобы во мне это созрело, чтобы шло от меня, а не по заказу.
— Получается, режиссерские амбиции еще остались?
— Вялотекущие!
«Я не могу предать их»
— Вы один из ведущих и старейших артистов Театра сатиры. Что спустя десятилетия вспоминаете о золотом веке здесь?
— Я учился у артистов золотого века, у каждого — своему. Спартак Мишулин потрясающе фантазировал, Андрей Миронов — это страсть к профессии, Анатолий Папанов — глубина и умение в минуту повернуть ситуацию из комической в трагическую, Вера Васильева — чудо, доброта и свет. От общения с каждым из них я что-то получил. Прелесть в том, что я еще жив и все время вспоминаю про них, рассказываю — это большое счастье. Вот Андрей Александрович у меня отражается в зеркале, всегда кладу ему цветы, когда мне дарят, есть какая-то связь… Порой возникает желание уйти из театра, но говорю сам себе: «Я не могу предать их».
— Безусловно, за эти годы поменялся и театр, и зритель, а поменялась ли профессия? Какая молодежь приходит в труппу?
— Прежде всего, поменялись время, страна и отношение к театру. Когда я пришел, у театра жгли костры, стоя в очереди за билетами. За нами по городам ездили толпы поклонниц.
Отношение к профессии у самих артистов тоже изменилось — вроде бы они все хотят играть, и играют неплохо, правда, порой ощущается небрежность к профессии. Но есть очень хорошие ребята, которые берегут тот трепет. Нас учили играть характер и образ — какие руки у человека, походка? Сейчас часто играют тему — бандит, олигарх, девушка из провинции. Смысл профессии, чтобы быть другим, оставаясь самим собой. Но при внутреннем наполнении должны быть еще и внешние проявления образа — как сидит, как выпивает? В этом и был Театр сатиры. Здесь были такие мастера эпизодов!
— Чувствуете в себе миссию передать заветы золотого века Театра сатиры следующим поколениям?
— Да. Мы все время молодежи рассказываем, вспоминаем все истории про Ольгу Аросеву, Михаила Державина, Веру Васильеву и многих других, и когда ты о них говоришь, чувствуешь, что ты несешь «в народ» историю театра.
