Валентин Серов. «Портрет Зинаиды Юсуповой»
Замечали, с какой гордой осанкой ходят шпицы, как грациозно виляют пушистым хвостиком? А все потому, что эту породу любила знать — видать, генетическая память хранит в себе воспоминания о статусных владельцах, и пушистые померанцы по сей день несут гордое звание княжеских любимцев. Среди поклонников этой породы была и Зинаида Юсупова.
Ее портрет, выполненный Валентином Серовым, запечатлел княгиню в компании с белым померанским шпицем. Странно, но мало кто узнает в этой собаке именно померанца. Дело в том, что предки шпицев были «слугами» — их брали для выпаса овец, для охоты и других задач. Но в XIX веке порода стала модной, и ее все чаще выбирали в исключительно декоративных целях, а потому заводчики стали отдавать предпочтение самым мелким щенкам из помета — так был запущен процесс «миниатюаризации», результат которого мы сегодня наблюдаем. Мода на эту породу не прошла мимо Зинаиды Николаевны, которая действительно очень любила померанцев, особенно белых, о чем свидетельствует большое количество фотографий, дошедших до наших дней, и сам портрет Серова. Правда, стоит отметить, что у княгини жили собачки и других цветов, что также видно по фотоснимкам.
На портрете шпиц одновременно подчеркивает и высокий статус героини, и доброту ее сердца — взгляните только в ее глаза! Несмотря на то, что Юсупова славилась своим состоянием, богатейшей коллекцией туфелек (говорят, у нее было около тысячи пар — Кэрри Бредшоу позавидовала бы!) и другими символами роскоши, с большим энтузиазмом Зинаида Николаевна занималась благотворительностью — под ее попечительством были и больницы, и гимназии, и приюты, а во время Русско-японской войны в стенах дворцов Юсуповых располагались госпитали и санатории для раненых.
Несмотря на очарование княгини в жизни, современникам портрет не полюбился. Игорь Грабарь подмечал «слабую композицию», а искусствовед Борис Терновец говорил о «вымученной позе» героини, которая и вправду кажется странной, словно княгиня вот-вот встанет с дивана. А Феликсу Юсупову этот портрет матери, напротив, очень нравился.
Валентин Серов. «Портрет графа Ф.Ф.Сумарокова-Эльстона, впоследствии князя Юсупова»
Когда Валентин Серов закончил работу над портретами князя и княгини Юсуповых, то приступил к работе над изображением Феликса. Художник и 16-летний аристократ быстро нашли общий язык, много и доверительно беседовали.
«И по мере того как его художественная кисть заканчивала мой внешний облик на полотне, внутри меня созревал тот человек, каким я остался всю жизнь, и дружба Серова оставила во мне неизгладимые впечатления», — вспоминал позже Юсупов. Кстати, именно настойчивости художника мы обязаны умилительному изображению пса на руках у хозяина. С бульдогом по кличке Клоун молодой князь практически не расставался — любил его безмерно, и это было взаимно — пес спал на одной подушке с хозяином. Обаянию Клоуна поддался и мастер, который потом назвал бульдога «своей лучшей моделью».
Как именно Клоун попал к Юсуповым, точно неизвестно — то ли Зинаида Николаевна преподнесла сыну подарок, купленный у торговца живым товаром, то ли сам Феликс упросил маму о хвостатом подарке — тут данные расходятся. Доподлинно известно, что изначально бульдога звали Наполеон, и хоть собаку и переименовали в Клоуна, императорские замашки у него остались: пес обожал шампанское и конфеты. Из воспоминаний Феликса Юсупова: «Когда пьянел, становился уморительным. А если у него пучило живот, он подходил к камину и совал туда зад с виноватым видом, точно прося прощения».
Пес был неплохо воспитан, отлично понимал, что такое фотография, и прекрасно позировал, знал трюки: «В жокейском костюмчике он забирался на пони и с трубкой в зубах изображал курильщика». А еще, по-видимому, неплохо разбирался в людях, четко разделяя их на друзей и врагов, и последним доставалось по полной программе — Клоун без тени смущения задирал ногу у брюк или юбки объекта антипатии. Так, известна история, как бульдог описал одну из подруг Зинаиды Николаевны, жертвой пало роскошное платье из шелка, тюля и бархата.
Клоун прожил с Юсуповыми 18 лет, его похоронили во дворе дворца на Мойке в Петербурге.
Федор Решетников. «Опять двойка»
Недавно в Сети распространилось видео, как мама с тортиком и свечками встречает сына, который получил первую «двойку», — парень переживал по пути домой, потому что других ребят за такие оценки сильно ругают, и был очень тронут, когда увидел, что мама его поздравила с тем, что он нормальный ребенок, у которого бывают как успехи, так и неудачи.
Подобная мысль читается и на хрестоматийном полотне Федора Решетникова «Опять двойка». Смотрим на лица героев: мать — недоумение, досада, огорчение, мол, как же так? Снова? Ехидная улыбка младшего братика (кстати, подходящего по типажу мальчика художник встретил на улице, парнишка шел в компании своего старшего брата, и, чтобы добиться нужной недоброй улыбки у шестилетки, мастер провоцировал детей рассказывать друг другу о провинностях — хитрый психологический ход!), а у старшей сестры героя полотна — нахмуренные бровки и не по-детски строгий, осуждающий взгляд, который появился буквально в последний момент — уже когда картина была в выставочном зале, художник внес правку, и лицо пионерки из сочувствующего вдруг стало строгим. Единственный, кто поддерживает юнца, — собака, радостно встречающая его из школы.
В этой картине немало символов, рассказывающих нам, что произошло. Откуда взялась «двойка»? Из помятого, «уставшего» ранца школьника торчат коньки — видимо, вместо выполнения домашнего задания мальчишка радостно катался на льду; уши и щеки парня покраснели — на улице мороз, а дома никто и не спешит отогревать парня, разве что огреть… Так ли должны встречать родители своего ребенка, пусть даже и с «двойкой», пусть даже и после проступка? Пес, прыгающий на своего маленького хозяина — символ, манифестирующий абсолютное принятие ближнего.
Ян Ван Эйк. «Портрет четы Арнольфини»
Картина, которую можно рассматривать долго, но так и не разглядеть всех деталей — настолько их много! — знаменитый «Портрет четы Арнольфини» Ван Эйка, одна из самых загадочных картин в истории живописи — ни одного случайного предмета или детали. Начиная с зеленого платья на героине (тогда это был цвет любви), заканчивая дорогущим мехом куницы на герое — второго по дороговизне после горностая, — все это говорит о состоятельности героев. Кстати, принято считать, что перед нами беременная женщина, но это не так — на самом деле она просто держит в руке кусок материи, длинный подол своего наряда, что и создает эффект объема в области живота. Более того, поднятая рука героя — обещание жениться, перед нами брачная церемония (а значит, беременной она быть вряд ли могла). Это доказывает и отражение в зеркале — в нем видны двое, предположительно свидетели, которые обязаны были присутствовать при предсвадебной клятве, а возле зеркала художник оставил подпись: «Ван Эйк был здесь».
Тут мы и подбираемся к тайне собаки, изображенной у ног четы Арнольфини, — это тоже символ, обозначающий супружескую верность, преданность. Но и породу художник выбрал не просто так — перед нами еще одно доказательство баснословного богатства героев: собаку породы, относящейся к предкам брюссельского гриффона, тогда мало кто мог себе позволить.
Джордж Стаббс. «Белый пудель в лодке»
Если Ян Ван Эйк до сих пор хорошо знаком нашей публике, то имя Джорджа Стаббса большинству мало о чем скажет. А в XVIII веке он был одним из модных художников-анималистов, причем он совмещал творчество с наукой. Будучи ученым-биологом, он трудился в качестве ассистента профессора в области анатомии человека и животных при госпитале в Йорке, писал научные труды. Безупречное знание анатомии помогало в живописи — его изображения животных были безукоризненными с научной точки зрения, особенно это касается лошадей, которые являются одними из самых непростых животных для изображения как в живописи, так и в скульптуре, кстати.
В XVIII веке собаки в Британии и в европейском искусстве стали полноценными, самостоятельными героями портретов (прежде их изображали как помощников в охоте и в быту), пошла мода на заказные портреты питомцев. Но «Белый пудель в лодке» — картина особенная еще и по другой причине — мы видим эмоцию на собачьей мордочке: ей очевидно некомфортно, очень страшно стоять на сиденье в покачивающейся лодке, да еще и, видимо, так долго! Как именно художник работал над этим портретом, нам неизвестно, но можно себе представить, чего ему стоило заставить бедного пуделя позировать в неудобной позе. Картина выглядит вполне современно — человеку XXI века вполне привычно относиться к питомцу не как к «функции», а как к члену семьи, подмечать его черты характера, предпочтения, тревоги и радости, а человеку XVIII столетия этому только предстояло научиться. И здесь, предположительно, перед нами один из первых знаковых шагов в искусстве, когда отношение к животному начало меняться.
