Борис Пастернак и вовсе резко свернул с профессионального музыкального пути, хотя имел все шансы сказать свое немаленькое слово в музыке. Но каждый из них все же заменил ноту на букву, оставив после себя большое наследие литературное и компактное, но безумно любопытное — музыкальное.
«По небу полуночи Ангел летел, и тихую песню он пел»
Один из самых музыкально одаренных отечественных поэтов — безусловно, Михаил Лермонтов. Музыкой он был окружен начиная с детства в бабушкиных Тарханах, где учился играть на флейте, продолжая в дальнейшем заниматься скрипкой, фортепиано и семиструнной гитарой. Есть воспоминания о том, что он был еще и вокалистом — его родственница Александра Верещагина, в замужестве Хюгель, писала ему: «А ваша музыка? Все ли вы играете увертюру «Немой из Портичи», поете ли дуэт из «Семирамиды», полагаясь на свою удивительную память, поете ли его, как раньше, во весь голос и до потери дыхания?»
Увы, сейчас оценить уровень его одаренности нам довольно сложно: аудиозаписей с его выступлениями, естественно, не осталось, а воспоминания мемуаристов, рассказавших о его таланте, субъективны. Хотя, например, есть свидетельство, что в 1829 году в пансионе в Москве, где учился будущий поэт, он публично исполнил аллегро из скрипичного концерта Людвига Вильгельма Маурера, которое в техническом отношении довольно непростое.
«Притронулся» поэт и к оперным сочинениям, правда, не как композитор, а как либреттист — есть среди его ранних работ либретто к опере «Цыганы» по Пушкину, да и много свидетельств сохранилось о том, как поэт неоднократно посещал оперу и слушал там «Жизнь за царя» Глинки (предположительно, но тем не менее), а также «Князя-невидимку», «Пана Твардовского» Верстовского и другие. Мало кто знает, но есть предположение о том, что Михаил Юрьевич еще и сочинял музыку.
«Композиторский опыт если и был, то связан он именно с гитарой, — комментирует Сергей Шаулов, директор Дома-музея М.Ю.Лермонтова в Москве. — Один из его приятелей, Александр Тиран, вспоминает, что Лермонтов некоторые свои стихотворения пел под гитару. Называет он только одно — «Казачью колыбельную», но пишет о нескольких. К сожалению, нотами никто не догадался это записать, поэтому мы, строго говоря, не знаем, что это было — авторская музыка или исполнение стихов на уже известный мотив».
Поэтому о композиторском опыте мы если и говорим, то с осторожностью, но тем не менее факт довольно любопытный, который, учитывая большую музыкальную (и не только!) одаренность Лермонтова, вполне мог бы быть правдой. Однако музыковед Роман Насонов отмечает, что иерархия ценностей в этом ключе несколько перевернута.
«У нас почему-то считается, что если ты композитор, то ты — творец, и твоя жизнь в музыке удалась, а если человек просто играет на инструменте, это не так важно, — говорит музыковед. — Это следствие мемориализации, ведь никто не записывал на диктофон, как играют Грибоедов или Лермонтов, а очень может быть, что как раз в исполнительстве или в импровизации они были музыкантами гораздо больше, чем в сочинении».
Тут же Роман Насонов отмечает, что в лермонтовскую эпоху домашнее обучение музыке было на весьма высоком уровне, особенно в сравнении с современным музыкальным образованием. И Лермонтов, судя по всему, музыкой действительно успел позаниматься очень качественно.
Здесь же стоит сказать и о музыкальности поэзии Лермонтова — его лирику очень любят композиторы. Хотя, безусловно, здесь стоило бы провести статистическое исследование и пальчиком подсчитать, на чьи стихи сколько романсов и песен было сочинено, но и без этого мы хорошо знаем массу романсов на стихи Михаила Юрьевича.
Музыковед Роман Насонов, однако, подчеркивает, что во многом дело еще и в «музыке слова», свойственной не только Лермонтову, в ритме и ассонансах, а также в использовании фонетического материала. «Романсовая культура его времени влияла на его лирику. Все дело в том, что эти две стихии — чистая поэзия и стихия русского романса — перехлестывались, наплывали друг на друга и образовывали нечто единое».
«Музыка — это стенография чувства»
К концу жизни Лев Толстой нашел довольно точные слова о музыке: «Музыка — это стенография чувства. Так трудно поддающиеся описанию словом чувства передаются непосредственно человеку в музыке, и в этом ее сила и значение». Льву Николаевичу и его отношениям с музыкой можно посвятить отдельный номер газеты целиком, но мы сосредоточимся на его композиторском скромном опыте.
Единственное произведение, сочиненное писателем и дошедшее до нас, — знаменитый вальс фа-мажор, который Лев Николаевич создал, предположительно, во второй половине 1840-х годов, будучи совсем молодым человеком. Причем писал вальс вместе с приятелем писателя, виолончелистом Ипполитом Зыбиным, что в дальнейшем вызвало у ряда исследователей споры об авторстве.
«За несколько лет до смерти Лев Николаевич сыграл это произведение пианисту Александру Гольденвейзеру, а также композитору Сергею Танееву, — комментирует старший научный сотрудник музея Л.Н.Толстого Олеся Волосевич. — Исполнять сочинение писатель стеснялся, потому что, видимо, не считал его достойным внимания».
Любопытно, что сохранилось целых три рукописи вальса фа-мажор, и ни одна из них не была написана рукой Толстого. Произведение записали слушатели — Гольденвейзер и Танеев, а также сын Льва Николаевича Сергей, который впоследствии стал музыковедом и профессором Московской консерватории.
Музыковед Роман Насонов отмечает, что это сочинение Толстого «любительское», и ценность его лишь в том, что написал его великий литератор, во многом поэтому вальс и стал артефактом. Правда, по субъективному мнению автора сего текста, вальс хоть и простой, но лаконичный и довольно милый. Однако, как и в случае с Михаилом Лермонтовым, мы должны помнить, что отсутствие большого композиторского таланта не значит отсутствие музыкального дара вовсе. И тут немало свидетельств того, как музыкален был Лев Николаевич и как искренне любил и уважал музыку. В юности он занимался за клавишными по 3–5 часов в день, что неплохо, учитывая, что занятия эти были любительскими, дисциплинированно ставил себе исполнительские цели и задачи.
Тот же Гольденвейзер вспоминал: «Лев Николаевич от природы был (как большинство членов семьи Толстых) очень музыкален». А сын, Сергей Львович, писал следующее: «Впечатление от его игры — одно из моих ярких детских впечатлений. Бывало, когда мы, дети, ложились спать, отец садился за фортепиано и играл до двенадцати или часа ночи, иногда в четыре руки с матерью».
«Лев Николаевич тонко реагировал на музыку, был к ней чуток, — говорит Олеся Волосевич. — Не мог не реагировать, если что-то исполнялось, заряжался слушанием. В музыке он ценил простоту и ясность, но не любил эффектность и претенциозность, а еще у него был свой рейтинг любимых и нелюбимых композиторов».
И правда, в его рейтинге фаворитами были Бах, Моцарт и Шопен, а вот поздний Бетховен ему не нравился, говорил так: «У Бетховена есть выдуманность», которая, по мнению писателя, с годами нарастала. Знаком был и с творчеством своих современников — плакал, слушая andante (медленную часть) из Первого квартета Чайковского, о чем потом вспоминал сам композитор: «Может быть, ни разу в жизни я не был так польщен и тронут в своем авторском самолюбии». А вот Рахманинов ему не понравился — прямо так писатель и сказал будущей музыкальной звезде. На вкус и цвет…
«Так некогда Шопен вложил живое чудо фольварков, парков, рощ, могил в свои этюды»
Пожалуй, из всех трех выбранных нами литераторов более всего композиторски был одарен Борис Леонидович Пастернак. Когда ему было 13, он страстно увлекся творчеством Александра Скрябина и музыкой в целом. Плотным занятиям на высоком профессиональном уровне будущий писатель посвятил без малого шесть лет. К экзамену по композиции в Московской консерватории готовился под руководством Рейнгольда Глиэра (кстати, автором музыки гимна Санкт-Петербурга!), и, видимо, в планах было посвятить себя всего музыке, судя по воспоминаниям в «Охранной грамоте»: «Больше всего на свете я любил музыку…» Но!.. От его композиторской практики до нас дошли лишь две прелюдии и соната для фортепиано. Почему же Борис Леонидович оставил занятия композицией? Историк философии Пастернака Валентин Асмус вспоминал: «Ничто не было так чуждо Пастернаку, как совершенство наполовину».
«Такова была его природа: важно было не ошибиться, найти свое поприще, — отвечает на наш вопрос эксперт, сотрудник Дома-музея Б.Л.Пастернака Светлана Кузьмина. — От природы он был необычайно одарен! Такими же были и его родители, задавшие ему с рождения высокую планку, которой ему надо было соответствовать».
Отец, Леонид Осипович Пастернак, потрясающий и, увы, до сих пор недооцененный художник, и мама, Розалия Исидоровна, — гениальная пианистка, получившая большую порцию славы и признания при жизни, о чем свидетельствует, например, биография Розы Кауфман, изданная в Одессе, когда пианистке было 18 лет. Нельзя не сказать о перфекционизме самого Бориса Леонидовича, желавшего, как известно, «во всем дойти до самой сути». Часто говорят, что он отказался от профессии музыканта по причине «отсутствия абсолютного музыкального слуха», об этом он и сам писал в той же «Охранной грамоте». При этом там же Борис Леонидович цитирует то, что ему сказал кумир Скрябин: «…о музыкальных способностях говорить нелепо, когда налицо несравненно большее, и мне в музыке дано сказать свое слово».
«Но ведь для того, чтобы быть хорошим композитором, иметь абсолютный слух совершенно необязательно! — возражает музыковед Роман Насонов. — Достаточно сложную по гармонии музыку Пастернак пишет, не имя абсолютного слуха. Что же это было? Всерьез ли он называл эту причину?»
И вот что интересно: обретя гениального литератора, не потеряли ли мы одаренного композитора? История, как известно, сослагательного наклонения не имеет. Но серьезность намерений Бориса Леонидовича показывают сложные жанры, к которым он тяготел, сохранившаяся соната в частности.
«Она отображает, что он не просто «наслушался» Скрябина, которого обожал, а был в чем-то изобретателен, имел представление о форме и писал сложным модернистским языком, явно ориентируясь на поэмные образцы сонат Скрябина», — продолжает музыковед. Произведение, по его словам, создано человеком одаренным, но явно начинающим музыкантом, которому удалось найти удачные музыкальные образы, но не получилось довести до совершенства рельефность тем и добиться той же полетности, свойственной Скрябину — «работа интересная, перспективная, но юношеская».
И возвращаясь к перфекционизму, свойственному Борису Леонидовичу, музыковед высказывает субъективную точку зрения о том, что Пастернак мог бы стать одним из композиторов — эпигонов Скрябина, коих в те годы было много.
«Мы можем говорить о его профессионализме и таланте, и в ряду последователей Скрябина он бы стоял скромно, но весьма достойно», — подмечает Роман Александрович, опираясь на дошедшие до нас сочинения Бориса Леонидовича. Но тут же вопрос: достаточно ли этого было бы самому писателю? В жизни ведь все не случайно происходит, и то, что литературовед Сергей Дурылин одним из первых разглядел поэтическое дарование Бориса Леонидовича, — тоже. Позже сам Пастернак писал: «Он переманил меня из музыки в литературу, по доброте своей сумев найти что-то достойное внимания в моих первых опытах».
Читайте материал: Святые по-новому: как современная художница переосмыслила евангельские сюжеты
