Накануне во сне ему пригрезилась мать. Изможденная, растрепанная, с воспаленными глазами, она размахивала руками и звала его. Тревожное видение сподвигло на путешествие — он давно не навещал родные могилы.
Вдруг почудилось: поезд свернул в уходящий от основной линии тоннель, заоконная темень накренилась, пассажиров шатнуло. Возник перрон — не плоская платформа, а нагромождение бетонных кубов, скворечневых ячеек.
Двери раздвинулись.
Выйти решился он один. Прочие попутчики боязливо жались друг к дружке. Из мрака ему навстречу шагнул призрачный некто, он не сразу узнал в нем мамашкиного кавалера, последнего ее сожителя.
— Мама спроворила твой визит, — объяснил неожиданный гид и повел к похожим на гигантские пчелиные соты нишам.
Проводил до ведущей в катакомбы арки и исчез, предоставив самостоятельно переступить порог обиталища, где обнаружилась знакомая с детства мебель, и блики на потолке были прежние, не изменилась атмосфера забытой юношеской подневольности: требовательные взрослые воспитывали, давали советы, проверяли, выполняет ли рекомендации, мать заставляла гладить брюки допотопным утюгом и ваксить ботинки, понуждала стирать рубашку каждый день, дед не уставал по двадцать раз напоминать, чтобы не забывал поздравить родню с семейными праздниками. Он подчинялся, лишь бы избежать придирок, но всегда подворачивался очередной повод пожурить и упрекнуть: слишком медленно меняется к лучшему, до эталона идеальности ему далеко. Он устал отвечать завышенным ожиданиям. Только бабушка его жалела и наставническую роль на себя не пялила.
Дед и теперь завел привычную волынку: «Я о тебе ничего не знаю. Где бываешь, с кем видишься, как проводишь время? Расскажи о каком-нибудь своем товарище...»
О чем, о ком ему поведать? Приятели все на одну колодку и вряд ли будут понятны застрявшему в прошлом архаичному обломку. О чем вообще говорить с теми, кто выпал из обихода? Не растолкуешь нынешних проблем и хитросплетений... Проще выдумать небылицу.
Но фантазию напрягать не понадобилось. Дед забормотал сам — с подковыркой выбирая словечки, коим, по мнению руины, была необходима транскрипция: «Есть у тебя доверенный конфидент, с кем откровенен как с alter ego? — И ядовито пояснил: — Самим собой?»
Исподволь корил бестолкового потомка, не осилившего даже высоты заочного отделения и мало-мальского образования не получившего.
Отбрехиваться бессмысленно. К тому же дед балаболил за двоих, коль внук молчал.
— Помню, готовился к экзаменам по античной истории. Имел в запасе неделю. На последний день оставил — освежить цифры, факты. С утра сел за книги, вдруг приходит мой университетский товарищ Дынин.
Эту дедову историю, повторенную к месту и не к месту сотни раз, он помнил наизусть. Всё произнесенное стариком помнил: Дынин помешал деду, дед получил «тройку», единственную в аттестате. Остальные оценки были «весьма удовлетворительно», что в переводе на терминологию будущего означало «отлично».
Стариковская непрерывная болтовня мешала задать крайне важный вопрос: где мама? Почему не вышла встретить?
Он водил глазами по стенам, увешанным фотографиями. Хорошо известные ему канувшие лица. Дед с пеленок внушал-свербел: «Если перестанешь интересоваться людьми, они перестанут интересоваться тобой». Заставлял справляться о здоровье, поддерживать контакты со скучнейшими занудами. Зачем? Пожирали время, связывали по рукам и ногам. Понуждали жить не своей жизнью.
— Не хочешь говорить? Не надо. Мои родители все обо мне знали...
В разговор (точнее, в монолог мужа) вмешалась бабушка: «Не приставай к внуку! Его профессия сложнее твоей...»
— Я жил по расписанию, — не унимался дед и слышал только себя. — Иначе, если шаляй-валяй, не то что университет, гимназию бы не закончил.
Бабушка не дала гостя в обиду: «У него много работы. И семья».
Он облекся важностью, напустил на себя солидность: «Да, очень занят. Сверхплотный темп жизни». Потом обратился непосредственно к заступнице: «Начальник при первой возможности переваливает дела на меня...»
Хотел наддать патетики, привести впечатляющий пример и опять споткнулся об очевидную непреодолимость: разминувшимся эпохам не сомкнуться, не найти взаимопонимания, пропасть углубляется... Не объяснишь, какая настала чехарда: никому ни до кого нет дела. Дед ждал, что удостоится красивой пасторальки в стиле девятнадцатого века? А картина не та, что при царе Горохе.
Зато бабушке в проницательности не откажешь. Спрашивала о самом болезненном. Бередящем. Что ж, за брошенную соломинку грех не ухватиться. Уж чем-чем, а искусством навешивания лапши владел в достаточной степени (должно же быть у человека хоть какое-то умение), удавалось убеждать (прежде всего себя) в чем угодно, красноречия хватало:
— На износ себя не жалею!
— Ты нас выгоняешь из своей жизни! — длил заунывную ноту дед. Обращался к нему как к несмышленому ребенку. — К следующей встрече тебе задание, тема сочинения «мои друзья, мои достижения, мой вклад в прогресс»...
Оставалось лишь украдкой вздохнуть.
Он и впрямь ощутил себя карапузом, которого любят, о котором заботятся, за которого готовы, себя не жалея, сражаться, пребывающим под защитой умудренных великодушных хранителей. Впереди ждали неудачная женитьба, крах карьеры, судебные тяжбы и издержки, сплошные обломы — но эти испытания предстояли в грядущем, а пока, будучи дошколенком и школьником, он о них, даже не маячивших на горизонте, не знал и мог не беспокоиться. Это будет потом... Волновало в тот момент отсутствие мамы. И то, что наверху, на кладбищенских аллеях, скорее всего, сгустился вечер.
Пронзило: впереди дождливая осень, долгая зима, сырая весна. Каково будет его предтечам в склеповых лабиринтах? Под треснувшей крышей мраморной плиты.
В комнатушке-келье, куда проследовал в поисках мамы, аккуратной стопкой лежали на тумбочке свежие простыни, одеяло, подушка. В полумраке виднелись очертания столика со швейной машинкой и книжные стеллажи. Хотел подержать в руках давным-давно прочитанный том, но боялся нарушить неясный ему порядок. Озирался и подсчитывал: сколько лет миновало с тех пор, как пробил час расставания?
— Что за вид? — устыдила, качая головой, бесшумно явившаяся мама. — Брюки не глажены, рубашка измята. Как бродяжка. Встряхнись! Нельзя поддаваться обстоятельствам!
Он потупился: действительно, брюки изгвазданы, истрепаны — неохота стирать и штопать, рубашка забрызгана, из-за того что неаккуратно ест. Пообещал, что купит новую одежду. И отремонтирует, зальет цементом разломившуюся плиту. Умолчал о безденежье. Но мама знала. Протянула две затертые купюры. Вот почему она опоздала. Хлопотала, раздобывала... Как всегда... Вытягивала из нужды. Помогала всем...
Удивительными сторонами поворачивается порой планида: эпизоды прошлого, будто в подзорной картонной трубе детского калейдоскопа, предстают в ином ракурсе, складывают узоры из тех же стеклышек, но иначе подогнанных одно к другому.
Они тогда ютились в деревянном, предназначенном на снос доме, на первом этаже. Бригадой, которой поручено было тот дом снести, руководил задрипанный мужичонка...
Ночью проснулся от ощущения: кто-то зырит сквозь окно с улицы. Увидел сплющенное, прижатое к стеклу лицо. Лицо исчезло: человек перешел к другому окну, находящемуся в комнате матери, шаги были тяжелые.
Бесшумно вскочив, вытащил из-под топчана топор. И позвал:
— Мама!
— Что случилось? — откликнулась она.
— Слышишь? — спросил он, потому что в тот момент неизвестный начал легонько подергивать дверь.
— Это ветер, — сказала мать.
— Нет, — сказал он. — Я его видел.
Мать зажгла свет и громко сказала:
— Иди спать...
Он прошлепал к себе, но топор не выпускал.
— Никого нет. Он ушел, — добавила она, глядя на переминающегося сына. Должно быть, выглядел смешно в длинных трусах, босиком и с топором.
Случай запомнился. Они частенько с улыбкой вспоминали этот эпизод много лет спустя. Сделавшись взрослым, навещал мать в больнице, она, понимая, что умирает, рассказала: то был тайный воздыхатель. Бригадир, командовавший уничтожением деревянной развалюхи.
Выходит, хахаль по-прежнему рядом с мамой...
Мужичонка и проводил до поезда — вагоны были пусты, стояла ночь, пассажиры отсутствовали.
Пробудившись утром, изругал себя: чепухой пробавлялся в потусторонних чертогах, не допетрил спросить о Всевышнем, об ангелах, поинтересоваться житием не венчанных, соединившихся в брачный союз, после того как умерли, супругов...
В подземку спускался с затаенным ожиданием повторного чуда, но неизменно прибывал на ярко освещенные неприкладбищенские перроны.
