Для полной гармонии новому быту был нужен — от этого никогда не отступали теоретики — и новый человек. Без недостатков и «пережитков». И вот является на экране Тося Кислицына (Надежда Румянцева). Простая девчонка, которая в итоге соединяет в себе лучшее из деревенских, как ее подруга Катя (Люсьена Овчинникова), и городских, как Анфиса (Светлана Дружинина), типажей. Или, лучше сказать, не становится ни одним из этих типажей, потому что превращается в нечто лучшее и прогрессивное.
Недаром над кроватью у Тоси висит не портрет Пушкина (как у «мамы Веры»): главный русский поэт — это здорово, но… мало. А фотокарточка Юрия Гагарина — сверхчеловека 1961 года, безусловного русского героя-прогрессора. А бесцеремонность Тоси, которая нас поначалу шокирует (каково — без спроса набрать еды у незнакомых еще соседок по комнате?!), просто обозначает, что она именно что идеальный новый человек, просто не получивший пока нужного воспитания и хороших манер. Да, она ведь детдомовская, то есть без семейных корней и традиций. Мечта социальных инженеров, создававших типаж для коммунистического будущего.
Мы наш, мы новый леспромхоз построим
Производственные кадры в начале, да и на всем протяжении фильма смотрятся так же сочно-рекламно, как проезды танков в начале довоенных «Трактористов» и уборка урожая в «Кубанских казаках». Это, кстати, не слишком удивляет: так же, как и у ранних фильмов Эльдара Рязанова, идейным вдохновителем «Девчат», их генеральным продюсером выступил Иван Пырьев — общепризнанный и заслуженный мастер агитации за советскую власть в форме кинокомедии.
Рекламировать было что: именно тогда в СССР «перезапускалась» лесная отрасль. Сворачивание ГУЛАГа означало, что отныне валить лес — то есть добывать стратегически важное для страны сырье — будут добровольцы. Почему и было решено в лесных регионах вроде Карелии или Вологодской области создать целую сеть леспромхозов с лесозаготовительными поселками. Людей заманивали туда хорошими условиями — в том числе возможностью быстро и бесплатно получить жилье, списанием колхозных долгов перед государством, а также развитым бытом и возможностью вести почти не облагаемое налогами подсобное хозяйство.
В общем, если бы «Девчата» снимались в наше время, логично было бы заподозрить, что авторы комедии получили грант от лесохозяйственников — впрочем, автор сценария картины Борис Бедный еще с начала 1950-х годов, когда лесную отрасль начали перестраивать, писал много рассказов и повестей из жизни леспромхозов. Финальные сцены фильма — это весна (ничего, что снег, — Север ведь!), субботник, герои строят для самих себя вместо бараков-общаг семейные дома (пока, правда, с отдельными комнатами, а не совсем индивидуальные, но все же!). И это символично: сами лес срубили (кстати, что там со щепками?), сами сложили срубы и перекрыли крыши, сами будем жить в светлом будущем. А что посреди тайги — так это никого особенно и не смущает.
Тут-то самое время задуматься и о «личном фронте». Он же, извините за современную лексику, демографический. Практически все, что занимает героев «Девчат» помимо работы (а работа, надо сказать, занимает очень сильно!), — это «витье гнезд», создание семей. Правда — ведь ни о чем другом, если вдуматься, персонажи фильма не рассуждают. И главная дискуссия, идущая фоном (и на словах, и на деле), — на какой основе советскому человеку строить семью, в которой родятся дети, «обреченные» на коммунизм.
Любовь и вздохи на скамейке
Советский проект ставил себе целью окончательно похоронить традиционные (а сейчас уже, наверное, архаические) механизмы выбора партнера для семьи. Вот деревенская девушка Катя (та, у которой всё в кружевах ручной работы) рассуждает: «Не пьет, не курит, человек положительный, работа хорошая — вот и любовь». Это она не про себя, правда, — сама-то она как раз влюблена в веселого монтера-гармониста, — но «правила жизни» вот такие.
А чем заменить традиции? Главный массовый вариант для культуры модерна, хоть у нас, хоть в Америке, — романтическая любовь. Вот и Тося настроена на это: как же, идти замуж надо только по любви! И ее подруги постарше — «мама Вера» (Нина Меньшикова), скажем, которая с Пушкиным, — согласны: конечно, по любви, как же еще.
А собственно, альтернатив-то особых и нет: если жениться не по старинке («по расчету»), так, значит, именно по любви. Хотя нет — можно, как Анфиса, уйти в цинизм: «Сочинили себе сказочку про любовь и утешаются. А ее вовсе нет, любви этой вашей! Вот некоторые по любви вышли, а теперь письма от любимого мужа в печку кидают…» Но это, конечно же, не наш метод: и аморально, как нам дают понять авторы, и к хорошим результатам не приводит.
А любовь — она какая, кстати? Хороший вопрос. Как между Татьяной и Онегиным? Письма красивые, да ведь странно как-то все вышло. Как у Мери с Печориным? Еще хуже. У Наташи Ростовой — с кем, кстати, с Болконским или Безуховым? А, вот оно: как в романтическом кино же! Где поцелуй и уход в закат. Или хотя бы рука об руку — по стройплощадке нового быта, как в недавней «Высоте» (с тем же самым Рыбниковым, да).
Вот и «Девчата» прекрасно встраиваются — для того и сделаны — в романтический канон. На антураж «рекламного» леспромхоза накладываются штампы романтической комедии — так, что это не только смешно, но и мило. Он и она разжигают интерес к себе друг друга то сочувствием (как на платформе поезда), то отсутствием интереса (как в столовой, когда бригада Ильи объявила Тосе бойкот). А еще романтический канон требует в решительный момент бега в легких платьицах и костюмах, пусть и в 40-градусный мороз. И никаких воспалений легких потом — вот сила чувств!
В общем, романтическая любовь правит миром. И даже сексуальность опытной женщины с этой романтикой не конкурирует. «Что ж ты ко мне не заглядываешь, совсем дорогу забыл?» — досадует Анфиса, совсем как опытная королева сердец, певица в «Серенаде Солнечной долины», спасовавшая перед наивной, но романтичной и напористой блондинкой (трогательная перекличка с Голливудом 20-летней на тот момент давности).
Секс не повод для свадьбы
Цинизм признает свое поражение. «Теперь вижу, есть она, любовь эта!» — плачет Анфиса и признается, что к ней лишь «ходят время проводить», а разве ж в этом смысл жизни? Да нет, конечно, отвечают авторы.
На Анфисе действительно не женятся. «Ну, она такая… Какая? Подрастешь — узнаешь!» — говорит Василий (Роман Филиппов) юному — только из школы, похоже, — приятелю. Зрителю-то понятно какая: женственная и посвящающая весь досуг уходу за собой телефонистка имеет на работе отдельное теплое помещение-коммутатор. Куда и приглашает на свидания мужчин, в том числе и Илью (Николай Рыбников). Нет, о продажной любви — это все-таки советский фильм! — тут ни слова, просто Анфиса, скорее всего, «женщина без предрассудков». До мозга костей, кстати, человек большого города, гранд-дама с полноценным косметическим столиком даже в леспромхозе.
Но в итоге мы видим Анфису «перековавшейся» и кидающей, как и все девушки поселка, лопатой цемент. И даже отказывающей Вадиму — новому, тоже сугубо городскому начальнику, влюбившемуся в нее не на шутку и часто гостившему на коммутаторе. Почему? В книге Бориса Бедного, легшей в основу фильма, об этом рассказывается так: мол, Вадим мечтает о полноценной семье с детьми, а Анфиса после неудачного аборта детей иметь не может. Но в кино этого поворота сюжета нет, поэтому все выглядит как отказ героини от городских вкусов и практик.
Итак, раскованность, умение кокетничать и манипулировать мужчинами, открытая сексуальность — не то, что ведет к счастливому браку (который, по условиям этого фильма, является главным призом). А что ведет? Например, производственные разговоры во время прогулок и свиданий: она ему — о том, сколько всего вкусного можно сделать из картошки, он ей — о сотнях полезных вещей, которые делаются из простой сосны. То ли это дань соцреализму, то ли авторам просто не хотелось писать более бытовые диалоги, то ли… хотя вообще-то это вполне естественно, нам просто показывают увлеченных работой людей.
А еще — «конвенционные» подарки, знаки внимания. Сладости и продукты — порадовать уже почти состоявшуюся вторую половинку (как Ксан Ксаныч приносит Наде). А можно, кстати, и табуретку сделать своими руками — оценят! Духи — о, это уже подарок с эротическим подтекстом, недаром полная тумбочка духов имеется у Анфисы. Похоже, кстати, ароматы набрали реквизиторы из чего попало, но там на тумбочке многие советские «хиты»: «Пиковая дама», «Фестивальный» набор 1957 года из 5 ароматов, а еще «Красная Москва», «Кремль», «Снежинка», «Ландыш серебристый» и просто тройной одеколон.
Ну а золотые часики, которые Илья дарит Тосе в попытке примириться, — это практически как Тиффани с каратником, классика американского обручения по дорогому разряду.
Мальчики налево, девочки направо
В «Девчатах», хотя это вроде бы фильм о девушках в телогрейках на фоне суровой северной зимы, вполне традиционное распределение гендерных ролей. Вот комната девчат: в глаза сразу бросается занавесочка на веревке — чисто женский способ организации пространства, не требующий мужских навыков. Разгородить, задрапировать — будет хлопотно, но чисто и красиво. И в целом — сугубо женская чистота, хотя тут из сантехники один рукомойник, а воду надо таскать ведрами.
Это называется «женская социализация»: у деревенской Кати — кружевные подзоры, подушки стопочкой, вышитые наволочки. У городской Анфисы — уход за собой, туалеты, в которых впору в Большой театр, в том числе туфельки на высоченных каблуках (под валенки, да).
А у Тоси — в общем-то, детдомовский минимализм. Но при этом и она традиционна: ведь повариха, а не вальщица, и ойкает, как девочка, и юбочки солнцем носит. Правда, если надо, Тося и ящик гвоздей на чердак затащит, чтобы найти там свое счастье.
На этом фоне брутальность «пацанов» просто бросается в глаза. В начале фильма бригады вальщиков леса выглядят как довольно-таки опасные банды гопников — с театральными полублатными «триумфами» в клубе, пижонскими способами носить шапки, с поединками (на шашках, а вы что подумали?). Эти парни с сигаретами и шевелюрами — настоящие ролевые модели, герои мужского мира имени Джека Лондона и одновременно те, кто вызывает трепет у девушек; кажется, за минувшие 60 с лишним лет эти «амплуа» — те, на кого хотят быть похожими парни, и те, с кем хотят быть девушки, — изрядно разошлись.
Мужики могут ритуально унизить друг друга, заставив кукарекать, могут поспорить на девушку, а в комнате у них хоть и чисто, но накурено, из хобби — фотоаппарат и джаз, охота и пиво «Жигулевское», которое продается так свободно, будто это Москва, а не леспромхоз. И никакого вам домашнего текстиля с кружавчиками — только суровые казенные подушки и одеяла.
Мы знаем, город будет
Женственные девушки и брутальные парни — как они будут жить в новом мире, где им предстоит стать «кем-то другим», новыми людьми? Им поможет техника, говорят нам авторы: вот же она, научно-техническая революция даже в лесной промышленности.
Например, бензопила «Дружба» (в статьях о ней в те годы с гордостью говорилось: дерево, которое два пильщика с механической пилой валят целый день, человек с «Дружбой» валит за пять минут). Разработка запорожского КБ «Прогресс» увидела свет в конце 1953 года, как нельзя более вовремя. А названа в честь нерушимой дружбы русских и украинцев: в 1954 году праздновали 300-летие Переяславской рады…
Или второй «герой» фильма — трелевочный трактор АТД-60 Минского, а потом и Алтайского тракторного завода, первый в мире трелевочник на дизельном двигателе. Он получил золотую медаль «Экспо-58» в Брюсселе, вместе с автомобилями «Волга» и «Чайка» и множеством другой советской техники.
Самые тяжелые и продуктивные работы — то есть собственно валка леса, — таким образом, механизированы. А вот с бытом хуже: холодильники в леспромхозе — пока экзотика, плиты для готовки — кирпичные дровяные печи (хотя чего еще надо, в лесном-то краю, но хлопотно постоянно топить). Хотя вот на пищеблоке уже новейшие алюминиевые кастрюли, но топить можно только отходами производства — именно поэтому Тося в начале фильма ищет лапник. И в комнате девушек уже есть электроутюг — не угольный и не чугунный.
Но в целом картина лесопромышленного городка будущего вполне оптимистична. Скажем заодно: завхоз в исполнении Михаила Пуговкина так понравился публике, что его спародировал Леонид Гайдай в «Операции «Ы».
И хотя на потолке лесной столовой для утепления — тот же подвернувшийся под руку лапник, виды поселка убеждают нас, что никакая это не деревня (забудьте!), а такой вот маленький, но настоящий город. С вечерней школой, клубом, освещенными улицами, вообще залитый светом под стать столице: электричества в поселке много (интересно, кстати, откуда — где стоит электростанция, которая его снабжает?). И окна в домах по-городскому широкие — значит, можно себе позволить отапливаться щедро, не считаясь с потерями (а что, лесной же край!). А в каждой комнате общежития — что в МГУ, что в леспромхозе — положены графин со стаканом и дорогая городская настольная лампа.
И еда здесь чисто городская: герои питаются почти исключительно консервами. Зеленый горошек, монпансье леденцовое, консервированный компот, сгущенка. Зато в книжном ларьке (!) — книга про экономическую географию зарубежных стран: СССР — столица мира!
Ну и раз город, да еще и прогрессивный, — значит, речь пойдет о меритократии. Герой Пуговкина в клубе снимает со стены чьи-то портреты. Мы через секунду узнаем, что это Доска почета, но намек-то ясен: можем снять любой портрет, если кто недовыполнит план! В 1964 году так, кстати, и произошло.
Феминизм как он был
Тося не «девочка-девочка», как мы уже говорили. Она не умеет так красиво заматывать голову шалью — у нее вместо этого ушанка. Но зато она очень даже понимает женскую солидарность — вплоть до того, что «так хочется быть красивой — я б тогда за всех девчат отомстила». Настоящий феминизм, да как бы еще и не в современном виде: вспомнишь тут нынешнее «сестричество», которое может скопом ненавидеть всех «стручконосцев».
Но… Классическая городская женственность как соблазн все-таки сохраняется. Как Тося восхищается Анфисой, в минуту обольстившей городского начальника, прямо как Одри Хепберн в «Сабрине» (1954): поправив тому шляпу! Можно быть уверенными: главная героиня этот метод ох как запомнила.
Но все же героиня будущего — это «общечеловек», психологически почти мужского типа, хотя и с сохранением «женских слабостей». И тут становится понятно, почему Пырьев выбрал для роли Тоси именно Румянцеву, а не Наталью Кустинскую, жену режиссера картины Юрия Чулюкина. Кустинская, роскошная женщина, очень хотела эту роль, а муж очень не хотел ей отказывать — но для этого образа она была слишком женственной. А Румянцева — острая, как те гвозди, которые втащила на чердак (попробуйте поднять такой ящик с металлом!), — как раз то, что надо.
Итак, «Девчата», как и несколько других романтических комедий тех лет, задали прекрасную планку «женщины светлого советского будущего». И «пары светлого советского будущего» — тоже. Вот только… оказалась эта планка, похоже, не по силам обычным людям. Пытались, очень многие из ровесников героев пытались — но получилось в итоге поколение разводов и разочарований. Но об этом снимались — уже в 70-е годы — совсем другие фильмы…
