Дом на трех стульях
И правда, судя по тому, как свою «Каренину» начинает режиссер, спектакль обещает немало сюрпризов. Сцена здесь как метафора — обнажена до глубины и похожа на черную дыру, из которой, зная финал, возврата нет. В этом пространстве, созданном Ольгой Шаишмелашвили и хорошо залитом светом (художник Константин Бинкин) — от желтого уютного до холодного мрачного, — нет места декорации. Только кое-что из мебели: три стула, диван, обитый желтым атласом в английском стиле. Да реквизит в виде праздничных коробок от мала до велика в пышных бантах. Наверняка, подумала я, в одной из них запрятан игрушечный паровозик для маленького Сережи Каренина. Не ошиблась — достанут ближе к развязке. У противоположной кулисы в ожидании седоков томятся детские лошадки-качалки, одна и несколько, соединенных между собой, — они войдут в игру постепенно. И даже заменят реальные символы романа или напомнят о них. Например, о лошадиных скачках с участием Алексея Вронского. Оседлав их, герои будут любить и конфликтовать.
Такое пространство режиссер предлагает нам с первой же сцены принять как безусловную условность. Здесь тебе буквально на трех стульях дом Стивы Облонского, изменившего жене (на этот раз с горничной), в чем он чистосердечно раскаивается. И тут же, без паузы, — каток, где влюбленный Левин, только что расставшийся со Стивой, встречает Кити Щербацкую, правда, влюбленную не в него, а во Вронского. А тот через сцену, но в этой же самой точке, ставшей железнодорожной станцией, встречает маман, которая все уши прожужжала своей попутчице Анне Карениной, какой у нее красавец сын. Анну в свою очередь ждет на перроне братец Стива, рассчитывающий на миротворческую миссию сестры. Здесь же бегают и играют маленькие дети, одетые по моде конца позапрошлого века, — числом сначала пять, потом более. В общем, все так убедительно смешалось и сошлось в доме Облонских — как завещал граф Толстой.
Правда о грехе гадком, неизбежном
Убедительность эта в первую очередь идет от Глеба Подгородинского — он начинает и задает общий тон. Его Стива — это извинительная пластика, неуверенная, но правдивая интонация. Мучим своей изменой, он объясняет приехавшему из деревни Левину, что его поведение, конечно, гадко и зло, но неизбежно, потому как… удовольствие — оно всегда свежее, чем привычная семейная благопристойность.
Стива грешит и кается обаятельно, но без нажима, используя яркие краски, как в какой-нибудь водевильной сцене, а психологически тонко. И рядом с ним Левин, чья роль невыигрышна, убедителен в своих идеалистических взглядах на семью и брак. Даже первое появление Кити на катке, формальное, точно из другого спектакля, не нарушит зарождающегося на наших глазах способа существования артистов в спектакле — каждого по себе и в ансамбле. У Михаила Мартьянова (Левин), Натальи Калининой (Долли), Светланы Амановой (княгиня Щербацкая, мать Кити и Долли), Александра Титоренко (князь Щербацкий), Людмилы Титовой (графиня Вронская), Аллы Югановой (графиня Лидия Ивановна), Елизаветы Долбниковой (Кити), Виктора Низового (Каренин) — отличные работы независимо от размера роли, даже такие вроде бы незаметные, как у слуг (Андрей Манке, Александр Никифоров). Художница почему-то одела их в ярко-красные сюртуки на контрасте с белым и черным платьем основных действующих лиц.
Каренина — и без морфия?
Полина Долинская в роли Анны хороша внешне — статная, постав (постановка) головы, темные глаза, в которых и ожидание, и отчего-то обреченность читаются. Прекрасна внутренней наполненностью всей гаммой чувств, прописанной ей классиком: увлечение, любовь, материнство, осознание греха и расплата за него, посланная свыше. И снова метания, отчаяние, незащищенность, положение жертвы, загнанной в угол. И все это без морфия? Да, у Прикотенко, слава богу, без него. Наконец, великодушие мужа, которое окончательно приводит Анну на железнодорожную станцию. Впрочем, хоррора у Прикотенко не будет. А игрушечный паровозик все-таки принесет девочка.
И без собачьего вальса?
Большая часть первого акта (около часа) пролетает незаметно. И за это время можно увидеть и оценить режиссерские приемы. Прием первый — визуальный: начинает идти снег, который чем дальше, тем только больше усиливается. Валит стеной, вьюжит, поддает пурги то с правого портала, то с левого. Прием второй — пластический. Вальс, заявленный в сцене бала, где блистательный офицер предложит тур замужней даме, а не порывистой влюбленной в него девушке, будет повторяться из раза в раз до самого финала.
Вальс тут тоже как метафора сложных отношений между мужчиной и женщиной. Классически выверенный, с прямыми спинами кавалеров и откинутыми назад изящными головками дам, с кружением до головокружения. А также вальс — конфликт, болезненность отношений. Хореографом, кстати, в спектакле заявлен сам режиссер.
Туры повторялись, множились, и, признаться, я сбилась со счета, сколько же их случилось за три с половиной часа действия — чертова дюжина или полтора десятка. Обильно посыпаемые снегом и подсвеченные софитами, туры поначалу впечатляли, а потом попросту утомили. Вальсировали даже дети, которые по неумелости своей быстро рассыпали свои пары, и мальчишки, оставившие своих малолетних партнерш, просто кружились поодиночке среди взрослых пар. Для полноты впечатлений не хватило разве что вальса с участием собачек, тем более что подходящая музыка для подобного случая имеется.
Каренин — нежная душа
Эти приемы, окончательно переставшие работать во втором акте, только отвлекали от трактовки известной коллизии, не давали сосредоточиться на игре артистов. И некоторые из них, видно было, подустали от длительного забега в этом снежно-танцевальном марафоне. Например, Нил Кропалов, приглашенный на роль Вронского из Театра Моссовета. Статен и хорош собой в мундире, молодой артист во втором акте держался лишь на внешнем рисунке роли. И Елизавета Долбникова в роли Кити, сбившаяся на агрессию и крик, но скорее по воле режиссера.
Зато Виктор Низовой провел Алексея Каренина от начала до конца, постепенно раскрывая мир своего героя от растерянного человека буквы закона (министр как-никак) к нежной всепрощающей душе. Неважно, что у Толстого все не совсем так, но логика роли все-таки выстроена. Причем роли на сопротивление, поскольку внешние данные замечательного артиста Малого театра идеально подходят купцам из пьес Островского всех гильдий, простолюдинам или советским военачальникам, но идея дать Низовому дворянина, царского министра хотя и соблазнительная, но рискованная. Низовой доказал, что под грубой фактурой может биться трепетное сердце и скрываться нежная душа. И для пущей убедительности исполнит романс Глинки («Я плачу, я стражду, душа истомилась в груди…»), аккомпанируя при этом себе на скрипке. Убеждает, что истомилась, и скрипка в его руках звучит, но амплуа есть амплуа, и никакой со страстью исполненный романс честное проживание его не отменит.
Косвенные аналогии не в счет
Как бы там ни было, но театральная романтичность «Анны Карениной» в Малом привлекательна. Но… вторична, и это главное, в чем можно упрекнуть режиссера Прикотенко. Если вы не видели «Маскарад» или «Войну и мир» в Вахтанговском, то пребывайте и дальше в счастливом заблуждении относительно красоты и новизны его спектакля в Малом. А если видели «Маскарад» (постановка Римаса Туминаса, 2010), или он же, ранее поставленный в Малом театре Вильнюса, то бесконечный снегопад — оттуда. И оттуда же сцена скачек, переданная реакцией светского общества, их наблюдавшего с креманками мороженого в руках. Даже ход этих фигур в черных одеждах, кажется, один в один повторяет ход семейства Ростовых, отправляющихся в оперу в «Войне и мире». Косвенные аналогии не в счет. Таково мощное и простое обаяние спектаклей покойного Туминаса, перед которым до сих пор не в силах устоять многие. Не устоял и Прикотенко, и сделал красивенько.
