— У меня несчастный характер, — с ходу объявляет публике моложавый мужчина, сидя на краю сцены, свесив ноги. Он без каких-либо признаков мужественности: крупной вязки до колен серая кофта, очки, сутулая спина, кислое выражение лица. Айтишник? — Воспитание ли сделало меня таким, Бог ли меня таким создал, не знаю. Но с той минуты, как я выбрался из-под опеки родных, стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые только можно достать за деньги. И, разумеется, эти удовольствия мне опостылели…
Однако оказался не айтишником — поэтом, у которого момент прям по Лермонтову, в романе которого ему знакома каждая строчка. Типа жизнь пуста и глупа, он всех презирает, а прежде других — самого себя. Что делать? Правильно, застрелиться, что вообще-то в традиции русских поэтов, проживающих жизнь свою ярко, но коротко.
— Все. Хватит. Русская рулетка. Оставляю выбор за моим молчаливым другом девятого калибра.
На прощание короткий стишок: «Навсегда расстаемся с тобой, дружок,/Нарисуй на бумаге простой кружок…» И грянул выстрел…
В загробном ли мире, во сне ли, но попадает поэт на спиритический сеанс, где иллюзионист, химик-оптик Апфельбаум с цилиндром на голове и двумя подручными сулит чтение мыслей, перемещения в пространстве и всяческие перевоплощения. В присутствии публики, одетой по моде XIX века, он ставит поэту одно условие — «проживите путь Печорина до конца, прочувствуйте все, что чувствовал он».
И соблазнительные интонации в без пауз словах его, отзывающихся гулким эхом, холодный свет и пара дуэльных пистолетов на стене, по которой снизу вверх бегут буквы, создают общее напряжение. Его усилит разворот неприметной поначалу кривой декорации в середине сцены, которая зловеще блеснет неровным антрацитовым боком и ракурсом напомнит корабль и утес одновременно, а потом — море. В его черных волнах забьется лодчонка под парусом, работающим к тому же экраном. И поэт, уже преобразившийся в Печорина, в мундире при эполетах, окажется в повести «Тамань», самой короткой из пяти.
Надо сказать, что Яковлев держит напряжение жанра психологического триллера с первой же сцены. У него игра литературная и психологическая с главным персонажем, который переживает раздвоение личности: он — то ли поэт, пустивший себе пулю в лоб, то ли Печорин, губящий других. Он играет с залом, к которому обращается с вопросами: на самом деле это внутренние монологи персонажей, мысли вслух.
И здесь стоит отметить стильную работу с классическим текстом, весьма деликатно проделанную режиссером в соавторстве с драматургами Олегом Богаевым и Еленой Исаевой. От претенциозного стеба постмодернизма и следа нет: разве что позволено упоминание поэтов — Маяковский, Рыжий, да режиссера Эфроса, и то без фамилии — просто Анатолий Васильевич, руководитель школьного драмкружка, где занимался будущий поэт. А история эта о другом — герое нашего времени, первой половины XXI века. Кто же он, этот герой?
Задача с раздвоением личности сложная, происходящая в одной мизансцене за минуту. Андрей Финягин, однозначно лидер труппы, делает это виртуозно и без видимых усилий. Как это происходит, объяснить невозможно, но переключения с образа поэта на Печорина и обратно так органичны, будто два в одном, и никак иначе.
Ему инкриминируют безнравственный поступок, а он: «Я Печорин? Да вы с ума сошли!» И вот уже скучающий демон губит княжескую дочь Бэлу в первом акте. Так, тоски ради. А во втором — княжну Мэри и прежнюю свою привязанность Веру. И каждая страница лермонтовских повестей станет для поэта реальностью.
У спектакля еще и просветительский характер: герой школьной программы разобран по косточкам, в жанре расследования и психологического триллера, разыгранных уже упомянутым Андреем Финягиным, Дмитрием Высоцким (Максим Максимович, доктор Вертер), Андреем Кондратьевым (Апфельбаум), Аленой Гончаровой (Вера), Марией Лисовой (Княгиня), Виктором Жлудовым (Казбич, Вулич) и молодыми Анастасией Епифановой (Бэла), Александром Денисовым (Азамат, Грушницкий), Полиной Резаевой (княжна Мэри), Юлией Максютиной и Павлом Комаровым (Ундина и слепой).
После спектакля говорим с Антоном Яковлевым.
— Антон, ты помнишь свое восприятие Печорина в школе? И как ты это учитывал в разговоре с сегодняшними подростками, молодыми людьми — в зале их немало видела.
— Мои воспоминания довольно смутные. Как и у большинства советских школьников, которым навязывали определенное клише: Печорин — «лишний человек», не сумевший реализовать себя в тисках царского режима. Конечно, этот персонаж глубже и сложнее. Он — не просто собирательный образ своего поколения, а некий метафизический психотип героя, трагически одинокого, который живет среди нас в любое время. Мне отрадно, что в моем театре много молодых людей, и мне хочется показать им, насколько бездонна эта тема. Доказать, что языком театра можно современно, не скучно, не банально говорить о сложных вопросах классической литературы.
— В вашей инсценировке использованы все пять повестей (новелл) Лермонтова. По какому принципу формировал из них текст?
— Новеллы в спектакле выстроены так, чтобы поэт постепенно, шаг за шагом, сливался с этим образом: начиная с физического страха смерти в «Тамани» и первой влюбленности в «Бэле». В итоге границы между ними размываются. Во втором акте, в «Княжне Мэри», поэт, который знает роман наизусть, уже буквально идентифицирует себя с Печориным. Кстати, сам роман для своего времени был революционен по построению сюжета: новеллы идут не в хронологическом порядке, а Печорин как герой появляется лишь на несколько мгновений, остальное — его дневники и воспоминания других. Так что Лермонтов сам дает прекрасный повод для интерпретации фабулы.
— В твоих последних работах ярко выраженное тяготение к жанру триллера, причем психологического. Фанат жанра?
— Я очень люблю этот жанр в кино, но в моем случае это, скорее, мистическая драма. Мои спектакли — «Гроза. Искушение», «Преступление и наказание», «Герой» — так или иначе уходят от бытового пространства в область условности, балансируя на грани реальности и вымысла. Но жесткий каркас, ритм и саспенс, свойственные триллеру, безусловно, присутствуют.
— Показалось, что у тебя психологический подход к созданию образа героя. Обращался к специальной литературе или профессионалам?
— Всю жизнь изучаю психологию человека и стараюсь влезть в «кишки» персонажа как можно глубже. В этом смысле Достоевский для меня идеальный автор. Двойственность человеческой натуры и герой, находящийся на грани, — одни из главных моих тем. Мне всегда интересно, как лечить неизлечимое, докопаться до сути — как врачу, что ищет ответ там, где его, кажется, нет.
— В предисловии у Лермонтова говорится о пороках общества, из которых он и составил портрет героя своего времени. Список пороков XXI века, кроме тех, что у Лермонтова, за век значительно расширился. Ты сознательно его не расширял?
— Вопрос в том, на каких конкретно пороках я фокусирую внимание зрителя в своих спектаклях. Наши грехи — все те же. Просто сегодня многие не стесняются их, более того, гордятся ими и выставляют напоказ, называя это «свободой воли». Мир стремительно деградирует, и в этом смысле все сложнее определять, где черное, а где белое.
— И все-таки — почему в конце названия ставишь вопросительный знак?
— Лермонтову вопрос был не нужен, он знал своего героя, в нем он видел и себя. Он ставил диагноз своему поколению. Мне кажется, он даже не предполагал, что этот персонаж выйдет за пределы его эпохи. В моем же сюжете современный поэт как альтер эго Печорина — тоже формально претендует на эпитет «героя своего времени». Но моя история не про Печорина, а про него. Он невольно приговорен лишь к маске Печорина.
Честно говоря, я и сам не знаю, кто сегодня герой нашего времени. Трагедия в том, что мы не можем найти его ни в ком. На этот вопрос каждому надо ответить самому — или признать, что ответа пока нет. Суть в том, что вопрос этот надо обязательно задавать, иначе вы потеряете самоидентификацию.
