Как правильно говорить: ни грОша или «ни грошА»
— Ася, скажи, пожалуйста, что такое случилось, что ты — дитя Малого театра, пошла учиться не в Щепкинское училище, а в Школу-студию МХАТ? Подростковый протест?
— Действительно, это максимализм такой. Мне было 15 лет, я быстро окончила школу — экстерном, и в 15 лет поступила в Щепкинское театральное училище, хотя параллельно поступала везде. А в Щепкинском, когда мне сказали, что у меня улыбка папина, и все посмотрели на меня, я почувствовала неловкость. Вот и ушла, чтобы в дальнейшем избежать этого. Но, с одной стороны, я рада, что училась в Школе-студии: у нас были замечательные мастера — Сергей Земцов и Игорь Золотовицкий, вообще их первый курс. Поэтому они были горячие, а для нас — лучшие студенческие годы. В 2019-м я окончила институт, меня взяли в труппу МХТ, но все равно я всегда скучала и грустила по Малому, где прошло мое детство.
— Тебя в семье-то не упрекали за измену?
— Папа недоволен был поначалу, а мама всегда на моей стороне была: «Это она должна решать, это ее выбор», — говорила она.
— Ты же росла за кулисами, видела, как играют в Малом театре, а в Малом играют по-особенному и в МХТ по-особенному, но не как в Малом. И я полагаю, что ты единственная на курсе могла почувствовать эту разницу. В чем она?
— Ой, помню, как на занятиях по сценической речи я поправляла других: «Не было ни грОша, да вдруг алтын». А не «ни грошА», как говорят все, потому что это исключение в пьесе Островского. Как-то я немножечко несла Малый театр через всё, что могла, и в отрывки тоже старалась брать Островского.
— А тебе не говорили: «Слушайте, Ася, вам здесь не Малый театр»?
— Ну, Школа-студия... там же очень много разных школ сходится. У нас, допустим, на курсе преподавал Родион Юрьевич Овчинников — школа Вахтанговского театра, впоследствии очень мне это помогло в работе над спектаклем «Беззаботные» с Асей Князевой. У нас было много педагогов, и там, вообще, такой набор: чем больше в палитре красок, тем лучше, и Малый театр там всегда был на месте. Так что с первого курса я уже начала работать в Художественном и проработала официально четыре года, а неофициально — лет восемь.
Ушла из МХАТа между утренним и вечерним спектаклями
— И что тебя заставило вернуться в Дом Островского: отсутствие интересных ролей в Художественном театре или зов предков?
— Вот не могу объяснить: я человек очень привязанный к месту. И у меня постоянно возникало чувство, что я не дома: каждый раз, проезжая мимо театра, очень расстраивалась. Тут есть такое избитое слово, но оно правдивое: Малый театр — это дом, это судьба, семья, в каком-то смысле религия. Я ведь, работая в МХТ, ходила в Малый: на спектакли, мероприятия и… грустила. Могу так сказать: вернулась, потому что еще маленькой девочкой играла в «Снежной королеве» за огромным таким тюлем на катке — он шел в филиале на Ордынке.
— Как правило, на сцену в роли детей выходят актерские дети. Они серьезно играют, видя, как работают родители, или для них это забава, извини, по блату?
— В «Снежной королеве» был такой большой тюль темного цвета, где все дети, если смотреть из зала, — практически тени. Я приходила в Малый вместе с папой (он играл там короля), брала жирный грим, рисовала себе щеки, гримеры наши рисовали мне морозные реснички, потому что мне очень нравилось, как у Жени Дмитриевой (она играла принцессу) были нарисованы реснички, и я такие же просила. Мне надевали шапку, шарф, а этого вообще не было видно. Но я серьезно относилась, и вокруг меня все дети так же.
Но вообще-то мой дебют состоялся в Большом театре, в опере-балете «Млада» Бориса Покровского. Тогда режиссер Наталья Красноярская, которая дружила с мамой моей, работала в Большом театре и сказала: «Нужны дети». Мама дала ей меня не глядя — удобно же, через дорогу. Оказалось, что я с еще одним мальчиком — символ спектакля. А там, помню, огромная сцена, и я ходила одна по какой-то лестнице, в меня какие-то бублики кидали и по губе попали. К сожалению, тогда не было видеокамер, это не удалось отснять. Но я вспомнила, что в Большой приезжала Би-би-си, и меня шоколадом кормили, хотя у меня на него сильная аллергия. И я потом нашла этот диск и увидела себя там маленькой.
Возвращение в Малый театр произошло просто: мне сказали, что есть роли на меня. Я ушла из МХАТа посередине, в феврале. Без скандала, просто между утренним и вечерним спектаклями написала заявление. Потому что поняла, если этого не сделаю... и сделала.
Папа отреагировал так: «Конец твой карьере и всему. Посмотри, сколько выпускается людей, как ты вообще так могла?» Могла, но мне посчастливилось, что в это время параллельно я работала с Ольгой Александровной Аросевой в одной антрепризе, а во второй с Людмилой Марковной Гурченко — это отдельная любимейшая глава моей жизни.
«Доченька, это тебе коньяк из бизнес-класса»
— Знакомство с ними — везение на всю оставшуюся жизнь. Согласись, что сейчас таких нет?
— Нет. И нет таких слов в русском языке, чтобы описать этих двух абсолютно разных людей. Людмила Марковна потом меня еще и в кино своем последнем — «Пестрые сумерки» — сняла. И вообще мы с ней очень сдружились. Эти звезды, которые никогда не вели себя как звезды.
— Как думаешь, почему? Умные, понимали, что так вести себя неприлично, или адекватная самооценка?
— Ну, я думаю, это всё вместе и плюс к тому абсолютно другое воспитание.
Надо сказать, что Людмила Марковна была обладательницей потрясающего юмора: сидишь с ней, чай пьешь на ночь, и она рассказывала миллион своих историй, от смеха не заснешь. И у нас с ней есть миллион совместных историй. Скажем, я в то время очень боялась летать. Сейчас уже вылечилась от аэрофобии, а тогда прям совсем треш. Я даже могла ехать поездом на гастроли, догоняя театр, лишь бы не лететь — вот до такой степени. И, помню, мы должны вылетать на гастроли во Владивосток. Накануне вечером я включаю телевизор, а там Людмила Марковна дает интервью и в какой-то момент говорит: «А вообще-то я бы очень хотела умереть в самолете, вот так упасть, чтобы просто ничего не осталось».
Я приезжаю в аэропорт: «Что вы, Людмила Марковна, такое сказали? Зачем?» — «А что, ты боишься летать?» Я с белым лицом, с дрожащими руками, ничего не помня, сажусь в самолет. Взлетаем. Летим. Я где-то в конце экономкласса сижу, вся трясусь... Вдруг по самолету идет Людмила Марковна. И весь салон говорит: «Смотрите, Людмила Марковна идет! Гурченко!» Я смотрю, а она идет по салону и что-то держит в руках. Доходит до меня: «Так, доченька, держи. Это тебе коньяк из бизнес-класса, он бесплатный, чтобы ты не боялась». И пошла обратно. И весь самолет — на меня: что это за девочка такая, к которой пришла сама Людмила Марковна и что-то ей там такое дала? А мне где-то 20 лет, и я совсем зеленая артистка.
Гурченко и Аросева мне очень много подсказали каких-то вещей, которыми я до сих пор пользуюсь. Есть всяческие штучки, которые ты кладешь к себе, и они становятся твоими, только немножко по-другому играешь. Но это же суть нашей профессии — везде схватить, везде наблюдать.
Уроки жизни от Олимпиады Самсоновны да Аполлинарии Панфиловны
— Скажи, ты с самого начала поняла свое амплуа — характерная и острохарактерная актриса?
— Когда поступала и вокруг меня были худенькие, красивые, мои талантливейшие однокурсницы, которые и по сей день худенькие и красивые, я им очень завидовала. Но потом поняла, что не стоило завидовать, что теперь мяч на моей стороне.
— Ты переиграла разных героинь с удивительными именами: Олимпиада Самсоновна, Ирина Лавровна, не побоюсь этого слова — Анфуса Тихоновна и Аполлинария Панфиловна. Русские женщины, а не какие-то там донны Розы. Вопрос такой: через них ты постигаешь тип русской женщины?
— Да, я вообще очень люблю тип русской женщины. Для меня он очень близок. Я человек любопытный: люблю наблюдать, когда бываю где-нибудь в деревнях. Не знаю почему, но мне безумно любопытно всё перенимать это. Недаром говорят, что там чище всё: если не нравится — так не нравится. Там нет таких вот извилистых, склизких путей, а всё по-честному. Хитрый — он хитрый, а дурак так дурак, и ему везет.
— Ты играешь женщин далекого, совсем прошедшего времени.
— Не думаю. Ну вот, допустим, даже если взять спектакль «Светит, да не греет». Там жена, у которой муж запивает и явно стремится к барышне, с которой у него была связь. Что это как не современное? У Островского так все написано, что каждый раз удивляешься: «Боже мой, это же вот только что на той неделе произошло». Поэтому ты не то чтобы прошлое играешь, а то, что есть сегодня. Ну вот она ходит и кричит: «Да где же он, Матерь Божья, куда же подевался?» Что ж, такого теперь нет? Конечно же, есть. Даже в городе есть и везде.
— Значит, как человек XXI века ты обогащаешь свой опыт драматургией XIX века? Или снимаешь костюм, и Аполлинария Панфиловна остается в гримерке? Молодой современной женщине нужен ее опыт?
— Мне — нужно. Я вообще люблю черпать опыт со стороны, а не на своем жизненном пути. Ну, это все равно как «не суй пальцы в розетку» — мне для этого не надо их туда совать, достаточно посмотреть. Поэтому люблю чужой опыт нанизывать на свою спицу. Думаешь: «Господи, ты что, в пьесе, что ли, находишься? Как такое возможно: только что было написано, а сейчас они как будто прочитали и теперь разыгрывают». И такого много в жизни встречаешь.
Когда сработал синдром самозванца
— «Малый театр — это судьба», — сказала ты. А какая страница в истории Малого театра любимая?
— Внутренний мир его. Там большая-большая семья, при этом уважение. При этом такт, при этом красота, и это все родное.
— И каждый театр так говорит: «судьба, дом, семья, храм», а потом хрум-хрум-хрум — и нет человека.
— Я всегда говорю, что у нас театр — это институт благородных девиц. Если сравнивать с другими, то у нас никто никого не ест, правда, все — вегетарианцы. Я уже там пятнадцать лет, и за пятнадцать лет не видела никого, кого бы съели. Даже не хотят.
— Но в истории Малого была же война Алой и Белой розы, то есть Элины Быстрицкой и Руфины Нифонтовой. Или это все легенды?
— Я думаю, что время от времени что-то, может, и случается, но потом пересказ, испорченный телефон и — готово. Все живые люди, и у кого-то с кем-то между собой что-то могло быть, но то у небожителей — вы же про них говорите? — у них там свои законы.
— А сейчас есть в театре небожители?
— Ну да, для меня, для нашего поколения есть — все наши взрослые артисты. Но можно зайти к небожителю, можно постучаться. Даже можно с ними играть, и они будут с тобой играть на равных. Унижать — ни в коем случае.
Это Алевтина Николаевна Евдокимова, Ирина Вадимовна Муравьева. Мы довольно часто на гастролях вместе сидим в гримерках. Людмила Полякова, Василий Иванович Бочкарев... С одной стороны, есть пиетет, а с другой — всегда можно поговорить, то есть это не холодная история.
— Скажи, я посмотрела твою фильмографию. Есть какие-то сериалы, роли, которыми ты гордишься?
— У меня есть работы, которыми я очень дорожу. Ну, во-первых, две встречи с режиссером Валерием Усковым. То же кино с Людмилой Марковной. Когда мы снимали в павильоне — я, Людмила Гурченко и Александр Ширвиндт, — сработал синдром самозванца. Господи, зачем они меня сюда позвали? Что это было? Надо меня заменить на Басилашвили. Горжусь не горжусь, но есть роли в моем сердце, их много. «Адаптация», проект Федора Стукова. Большая судьба прожита — два сезона и моя большая подруга, к сожалению, ныне умершая, Женя Брик, она — крестная моего сына. И это большой подарок в моей жизни. Поэтому я к кино отношусь как к большой удаче всегда, к везению.
«Я обожаю комических старух»
— В Малом театре ты работаешь с папой и братом. Это счастье или все-таки существует побочка от династии? Как если мама — учительница в школе, где ее ребенок, и ее постоянно будут терзать жалобами коллеги.
— Ну, вы знаете, я с пятнадцати лет в этом всем нахожусь, и уже выработала, так сказать, реакцию — я не реагирую. Потому что когда в 15 лет я поступала, мне говорили: «Ты поступила в Школу-студию, потому что у тебя папа артист Малого театра». Или если ты хоть раз снялась в кино, мне тут же сказали, что ты снимаешься, потому что у тебя дедушка киноартист. А я родилась, когда мой дед — Леонид Кмит, Петька из «Чапаева», умер. Господь с вами. Как бы я с этим живу, на это не реагирую, и, более того, вокруг меня уже давно этого нету. Но, с другой стороны, большая ответственность работать рядом со своими, со своей настоящей семьей, потому что ты уже не только за себя отвечаешь, а должен не подвести никого из них.
— Когда Алексей, твой брат, стал главным режиссером, говорили, что Аське повезло: уж теперь у нее ролей будет нереально много?
— Один раз в спектакле брат сам дал мне роль. А в самый первый раз Алексей (он еще не был главным режиссером) позвал в спектакль только благодаря Тамаре Анатольевне, нашему директору. Она сказала: «Что же вы, Алексей Владимирович, не обращаете внимания на Анастасию?» И только из-за этого он меня пригласил, а так, может быть, и никогда этого не случилось.
— Но отец-то тебя контролирует? Вы же вместе с ним в одном спектакле играете.
— Да, мы играли в «Сердце не камень», а сейчас в «Светит, да не греет». Мне вообще повезло с родителями, я с ними в дружеских очень отношениях: всегда за советом, за всякими делами иду к папе, к брату, к маме. Папа... как сказать... он меня не контролирует, но я вот навсегда запомнила, как пришла к нему: «Папа, вот моя первая роль в Малом театре. Можешь со мной послушать текст — выучила или нет?» И читаю: «Ах…». А он говорит: «Тут два раза «ах-ах» написано». Я говорю: «Ну да, два, а я буду говорить один раз». «Представляешь, — говорит папа, — Островский писал текст, написал «ах-ах», а ты скажешь один? Он же текст всегда переписывал, но почему-то оставил два раза». То есть папа нас не контролирует, но обучает многим вещам театрального искусства, в том числе обращению с текстом.
— Каждая героиня, устав от героических ролей, избалованная ими, говорит: «Ой, я хотела бы быть комической старухой». А вот характерная актриса, как ты, с яркими красками, с темпераментом, хотела бы сыграть героиню?
— Конечно, да. Естественно, я думаю, что любая актриса на моем месте, которая скажет «нет», слукавит. Между прочим, вспомнила, что играла и другие роли в Малом. Например, Розалину в «Усилиях любви». Но я всеядна и с удовольствием, если бы кто-то разрешил играть мне Джульетту, сыграла бы, но, к сожалению… Вот Ольга Александровна всегда говорила, что надо идти напролом, на сопротивление. Но в моих комедийных ролях — большой собирательный образ, в том числе и от Людмилы Марковны, Ольги Александровны, тут много от Алевтины Николаевны Евдокимовой, нашей артистки. Кстати, о комической старухе: однажды я играла в «Поздней любви» мать старше себя. Я обожаю комических старух.
— У вас в Малом работала такая потрясающая старуха — Татьяна Петровна Панкова?
— Да, это невероятно, и я теперь играю ее роль в «Мудреце» — Манефу. И играю в «Недоросле» Простакову, так что уже заранее туда перезаняла места.
— Если бы ты не была артисткой, то кем бы ты себя видела?
— Мне нравилось много профессий. Хотела быть доктором, пожарным, спасателем, но я в какой-то момент в детстве поняла, что если хочу действительно всеми ими быть, то тогда надо идти в артисты. Потому что тогда ты можешь побыть в любой профессии.
