Публика видела артиста в образе старца Никандра в «Лавре» по роману Евгения Водолазкина и в роли Гарпагона по «Скупому» Мольера. А теперь Леонид Аркадьевич предстанет в спектакле «Невиновный» (режиссер Игорь Миркурбанов) в роли Кристиана, которого прежде играл худрук Театра сатиры Евгений Герасимов.
«Играю роль телеведущего, как и любую другую»
— Правда, что ваша театральная карьера началась с падения в оркестровую яму?
— Мне было 12 лет, мы с приятелем недалеко от метро «Автозаводская» обнаружили большой плакат ДК «ЗИЛ»: «Объявляется набор в театральную студию». Мы зашли, нас не очень-то и проверяли, спросили: «Вы действительно хотите играть?» Мы ответили: «Хотим». И мы поступили в юношескую учебную группу. Дальше произошло несколько событий, о которых мы вспоминаем с большой улыбкой. Оказывается, руководил Народным драматическим театром в ДК «ЗИЛ» не кто-нибудь, а Сергей Львович Штейн, актер и режиссер театра «Ленком». То действительно была театральная студия: нам преподавали сценическую речь, фехтование, танец у меня вела Кира Прошутинская, что само по себе забавно, мы вспоминаем об этом всю жизнь. Нас вводили в разные спектакли. Первая роль была у меня в спектакле «Овод», которого, кстати, играл Василий Лановой. Сцена там была таким образом сделана: площадка, дальше — очень высокий многоступенчатый станок наверх, где была вторая площадка, ступеней шесть-восемь было. Сцена была такая: сидел Овод, а я появлялся на верхней площадке в жилете, в коротких штанишках, в туфлях на высоком каблуке с подсвечником в руках, и у меня была одна фраза, которой я страшно гордился, и я ее помню: «Господ нет дома, сэр, барыня просила передать, чтоб вы зашли к ней, когда вернетесь». Все! Ну, по этому поводу вся семья, естественно, была в зале, включая двух бабушек, папу, маму. Я, собственно, успел сказать «Господ нет дома, сэр, ба…», сделал один лишний шаг и с верхнего ряда укатился вниз, прокатился мимо Ланового и рухнул в оркестровую яму. Никто не обратил внимания, все решили, что так и надо, даже кто-то зааплодировал. Слава богу, внизу инструментов не было, и я не сильно ударился. Это было первое появление.
— Феерично и громко! Без травм обошлось?
— Да!
— Комплексуете по поводу отсутствия актерского образования? Есть немало хороших актеров без диплома — Вера Глаголева, Кирилл Лавров.
— Меня это сильно настораживает, потому что я вижу рядом с собой маститых людей, во-первых, с огромным опытом, во-вторых, с театральным образованием. Это значит: движение, поставленные голоса — совершенно другая оценка ситуации. Я же интуитивно цикаюсь. Единственное, слава тебе господи, сколько лет я выхожу на сцену, столько лет я встречаю потрясающих партнеров — театр без партнеров существовать не может! И они знают, я обладаю даром импровизации. Был случай, кстати, один раз в большом спектакле, в комедии, одна очень тяжелая женщина, которая должна была играть мою жену (вторая главная роль!) забыла про спектакль. И я отыграл за нее и за себя, бесконечно говоря: «В этом месте она сказала бы…» И ни разу пока до сей поры не было, чтобы меня что-то насторожило. Я как бы попадаю в большую реку и плыву себе по течению — и очень комфортно себя чувствую, очень. На сцене меня вряд ли что-нибудь может сбить. Исключено!
— О вас пишут: телеведущий, актер, продюсер, сценарист, драматург, летчик… И это еще не все. Если бы вы расставляли эти определения по приоритетности в вашей жизни, то как бы этот список выглядел?
— Ровно так же, как вы прочитали. Когда-то с одним из маститых журналистов у меня был спор, и мы не сошлись во мнениях, потому что он считал, что телевидение — это технология, а я считал, что телевидение — это искусство, и так я до сих пор думаю. Поэтому нет такой профессии «телеведущий». Я так же играю роль ведущего, как и любую другую роль на сцене. Просто теперь уже 36-летний опыт позволяет мне чувствовать себя в этой роли комфортно. Сначала я был дико зажат, орал так, что чуть не сошел с ума звукорежиссер. Наверное, опять отсутствие школы. Кстати, есть сейчас какие-то курсы, но все оттуда выходят дикторами. А судя по тому, что происходит на телевидении, я очень редко наблюдаю то, что называется «ведущий». Это другая совершенно грань, это роль, актерство в абсолютной степени.
— Какое место занимает в вашей жизни театр?
— Абсолютное. Я приучен к театру с детства, с малых лет.
— У вас же родители — оба театралы!
— Невероятные! Кроме того, нас так воспитывали — убираю слово «учили» — воспитывали! Каждую субботу и воскресенье класс целиком ходил в театр, или, например, в Пушкинский музей, или в Третьяковскую галерею, где я, кстати, когда был шестиклассником, водил экскурсии. Поэтому мы так воспитаны. Ведь не зря говорят, что театр — храм, и я действительно ощущаю это как храм. Сейчас я с содроганием выхожу на сцену Театра сатиры, потому что я помню, кто ходил по этой сцене, коротко был знаком и с Ширвиндтом, и с Державиным, но то, что когда-нибудь Бог даст мне возможность шагать по этой сцене, я даже представить себе не мог. Трепет внутри невероятный! Дело не в роли: этот зал! Да и театр — основа, потому что нет разницы, ты актер театра или кино, есть некоторые специфические особенности, разночтения — школа одна. Это тяжелейший труд, осколки которого видит зритель — все! Больше ничего. А лучше, чтобы он вообще этого труда не видел. Очень тяжелая работа, особенно если большая роль.
— Как вы попали в Театр сатиры? Кто позвал? Герасимов или Миркурбанов?
— По приглашению Евгения Герасимова, он видел меня в спектакле в другом театре, и ему показалось, что я, мягко говоря, достоин того, чтобы выйти на сцену. Другое дело, что он мне предлагал несколько спектаклей и несколько ролей. Я выбрал эту, чтобы войти в коллектив. Что получится дальше, я не знаю.
— Он вам легко свою роль отдал?
— Это надо у него спросить. Вообще, думаю, что это поступок, чтобы актер отдал свою роль. Мы знакомы очень давно, и надо отдать ему должное, он человек с характером. И это видно по тому, сколько он волочет на себе. Такой гигантский труд я бы в жизни никогда даже представить себе не мог!
— Какие у вас сложились отношения с режиссером спектакля, Игорем Миркурбановым?
— Мы еще не виделись, он сейчас занят на съемках. Репетировали под руководством Евгения Герасимова.
«Скажут «надо» — буду играть»
— Увидим ли мы вас еще на сцене Театра на Малой Ордынке? В кулуарных каналах ходили сплетни, что у вас какие-то сложности в отношениях с Эдуардом Бояковым. Что случилось?
— Ничего, я по-прежнему играю в «Лавре» и буду восстанавливать спектакль «Скупой» как второй режиссер, в который вложил немало литературного труда.
— То есть с Бояковым вы не ссорились?
— Как раз наоборот. Все нормально, и в новом сезоне я там буду. Я к Эдуарду Боякову с большим уважением отношусь — после того как я увидел «Лавра» на сцене Театра Российской Армии… Вообще, я с большим трудом прочитал роман Евгения Водолазкина, тяжелейший! Я не режиссер, но тем не менее с трудом могу себе представить, что это можно воплотить на сцене. И то, что он сделал, — этому стоит аплодировать стоя. А теперь он взялся еще и за инсценировку «Тумы» Захара Прилепина, это будет в новом сезоне. Меня это ошарашивает совершенно — он берется за вершины, которые трудно преодолеть.
— В «Туме» у вас есть роль?
— Об этом разговора не было.
— А какие еще роли на театральной сцене хотелось бы сыграть?
— Извечный вопрос, и ответ один: любые. Вот и все, больше ничего. Это профессия, и ее надо хлебать полной ложкой. Бесконечно хлебать, радуясь, что тебе достался кусок от этого пирога! И даже если я чего-то не умею, значит, я буду учиться. Я не умею играть на скрипке, но, если потребуется, сейчас буду ночами учиться. Если потребуется идти по канату, значит, мне придется пойти в цирк и просить научить меня. Это работа. В этом смысл. Актер — одна из немногих профессий, где нельзя сказать «я не хочу». Другое дело сказать «я не могу», потому что, кажется, что не потяну эту роль по своим психофизическим данным. И тогда только режиссер может взять на себя ответственность и сказать: «Будешь играть». И если он так скажет — буду. Но у меня могут быть сомнения, естественно. Если взять, к примеру, роль, которую играл какой-нибудь великий из всех стариков, например Лебедев в «Мещанах», или если бы, восстанавливая «Фигаро», где когда-то играл Миронов, предложили бы роль мне, я бы, наверное, не согласился, брыкался бы страшно, потому что есть сравнительный момент. И опять возвращаемся к тому, что если режиссер скажет «надо!», я буду играть, но я себя весь изглодаю, заранее обрекая себя на то, что будут сравнивать. Этот психологический пресс выдержать невероятно трудно. Не понимаю ретроспективы, которые восстанавливают в кино, — я бы сильно сомневался. Но это я. Может быть, повторюсь, это из-за того, что у меня нет профессионального образования.
«Народ устал от негатива»
— Леонид Аркадьевич, а как вы пришли к литературной деятельности? С чего все началось? Ведь есть и книги, и пьесы!
— Лет 20 назад вышла моя первая книга, ее дважды тиражировали. Потом появилась вторая книга, а затем я написал книгу о рекламе, по ней где-то лекции читают. А потом я совершенно случайно обнаружил в Интернете календарь необычных праздников, и меня понесло. В первой книжке их было 250, а сейчас уже пятое издание, и их там 600. По ней вроде бы в двух театрах хотят сделать сценическое действие. Может, это будет моноспектакль, а может, как однажды было на одном из вечеров в театральной гостиной, где несколько актеров на сцене по желанию зала открывали предложенную страницу — гомерический хохот был!
— А как появилась первая пьеса?
— То была даже не пьеса, а киносценарий. На кинофестивале в Сочи, на третьем или четвертом, мы, сидя на бортике бассейна, разговорились с Григорием Гориным. Он рассказал, что хочет сделать пьесу о том, как Пугачева чего-то там… И вдруг слово за слово, он импровизировал на ходу, а я хохотал, да так, что навзничь упал в бассейн и чуть не утонул. Из этого разговора родилось три серии киносценария под названием «Поле чудес общего режима». Я мог писать бесконечно, но в какую-то секунду остановился, потому что один режиссер говорил, что это роуд-муви, и надо писать и писать, другой говорил, что надо заканчивать на четырех сериях, и тогда я сказал: «Ребята, давайте будет один режиссер, который скажет, что он будет снимать, а я вам напишу что угодно». Была вторая история — фантасмагория совершеннейшая, «Шопен из-за угла» — это профессиональный термин, обозначающий оркестр, который должен играть на похоронах. Рассказ «По чуть-чуть», о том, как я однажды своей тогда еще невесте подарил самолет. Мы были на гастролях, а когда вернулись, то выяснилось, что нет топлива, мы не могли уехать, кстати, из Одессы — это было, когда развалился Советский Союз. И я достал самолет, который был угнан, и мы прилетели на нем в Москву. Рассказ получился забавный и трогательный. Сейчас я предложил одну идею, уже есть синопсис, он одобрен, и я приступаю к написанию литературного сценария — штука про сегодняшних богатеев, которым кажется, что им позволено все и они могут все купить.
— В одном из своих юбилейных интервью вы говорили, что разослали «пару своих пьес в пару театров».
— У меня очень хорошие отношения с группой специального назначения, с которой я познакомился в горячих точках. Мы до сих пор очень хорошо дружим. Один из офицеров этой группы, Алексей Филатов, неожиданно увлекся театром и предложил мне написать пьесу, и я написал «Выбор». Поскольку эта пьеса связана со СВО, то по разным причинам не все театры хотят ее ставить. Она опубликована в специальном журнале с этой тематикой и существует себе на здоровье…
— Она ведь уже была поставлена под названием «Люди А. Выбор». А еще куда-то отправляли свои пьесы?
— Еще раз: эта тема очень специфическая, не потому, что это касается специальной военной операции, а просто, видимо, потому, что народ устал от негатива и хочется чего-то другого, поэтому пока что она отложена в нескольких театрах. Сказали, что надо подождать и посмотреть, поскольку там еще очень много личностного.
— А в качестве режиссера есть желание или даже план себя попробовать?
— Буду восстанавливать по согласованию с Эдуардом Бояковым «Скупого» в Театре на Малой Ордынке. Но я не постановщик… Я могу быть вторым режиссером, когда кто-то разведет действие полностью. Тогда могу идти в связке и репетировать — это я понимаю, уже слышу фальшь, начинаю тонко чувствовать театральную эмоцию.
