Я сам виноват. Уехал в командировку. А когда вернулся, в квартире у нее был другой. Объяснила предельно просто:
— Он сильный, я слабая, не смогла прогнать.
И отчалила на юг. Не с ним ли? Я вырвался к ней. Удостоверился: не с ним. Отлегло. Но застукал ее на приморской набережной в окружении аж нескольких ухажеров. Тоже сильных. Мускулистых. Загорелых и наглых. Их она не спешила отвадить, пришлось вмешаться. И после этого ко мне прильнула. Вернулись вместе.
Тут опять командировка. Звал ее с собой. Тем паче отлучка намечалась длительная. Это и останавливало. Она сказала, что в краткосрочную поехала бы.
Торопился назад. Прибыл и в стенном шкафу наткнулся на лыжные ботинки. Гигантского размера.
— Мои, — успокоила она меня.
— А почему громадные?
Улыбнулась:
— Никогда не ходил на лыжах? Надо непременно надевать две пары толстых шерстяных носок.
Я и верно не любил и не люблю зимние виды спорта.
А под кроватью обнаружил тапки. Внушительных габаритов.
— Забыл рабочий, делал ремонт, — сказала она. — В незапамятные времена.
Я закатил сцену.
— Чьи тапки? Не рабочего! — кричал я.
— Чьи же тогда?
— Тебе лучше знать! Того, кого застал в первый раз! — не слишком уверенно предположил я. — Или еще кого-то?
Она пожала плечами.
— О каких разах и ботинках говоришь? А тапки... Они мои.
— Эти огромные тапки?
— Одежда и обувь не должны стеснять! Сковывать.
Я засомневался. Может, и впрямь ее тапки? И ботинки? Общаясь с ней, немудрено было потерять замороченную голову. Мог нафантазировать (и забыть) что угодно. На всякий случай я потребовал:
— Расскажи о ремонтнике!
— Я его выставила...
— За что?
— Не ремонтировал. Надоело убирать за ним мусор.
— Но тапки не убрала! Хранишь! И лыжные ботинки...
— Дались тебе ботинки... О каких ботинках талдычишь?
— Быстро же ты забыла! Те, которые не тапки. Которые в стенном шкафу. Он к тебе приставал? — я не мог остановиться.
— С чего ты взял?— удивилась она.
— Почему-то показалось. Ничего между вами не было?
— Конечно, нет!
— Зачем тогда прогонять? И хранить тапки? Рано или поздно он закончил бы лодырничать.
— Не умею ждать, — призналась она.
— Чьи ботинки? И тапки? Признавайся! — дал себе волю я.
— Если не мои... Тогда… не помню...
— Может, скажешь, ботинок не было?
— Тапки вижу. Никаких ботинок нет.
— Но они были!
— Такие все это мелочи...
— Огромные мелочи!
Я запнулся. Она и впрямь предпочитала все большое, мощное, здоровенное.
— Пустяки! — отмахнулась она. — Ничего не было.
— И рабочего-ремонтника?
— Ничего и никого.
— Сама говорила: был!
— Я выдумала.
— И ботинки? И тапки?
— Да, выдумала.
— Вот же они! Конкретные. Вещественные! Тапки. Чьи?
— Мои. Или твои. Если захочешь.
— Не захочу!
— Тебе решать. Они в твоем распоряжении, — беспечно прощебетала она. И пододвинула мне тапки раздора.
Это было мудро и великодушно с ее стороны: не педалировать, не углублять и не усугублять несхожесть взглядов и позиций. К тому же бессмысленно гадать и допытываться методом тыка, наскоком истину не обрести. Однако я продолжил нагнетать, металлические интонации были мне подспорьем.
— Ни ботинки, ни тапки мне не нужны! — надменно заявил я.
— Какое совпадение. Никому не нужны, — констатировала она. — Ни мне, ни тебе... Ни ему…
— То есть? — опешил я и утратил голос, но очень быстро дар речи возвратился. — Кого имеешь в виду?
— Да хотя бы следующего... Ремонтника. Мало ли... Кому-нибудь да сгодятся, придутся впору, — резонно (если следовать логике абсурда) заметила она. — Тапки всегда принадлежат тому, кому нужны больше, чем другим.
Заявление вышибло из равновесия. Параллельно я изумился: почему столь элементарная мысль не пришла мне в голову? Я взбесился:
— Кому, кому они могут прийтись? Кому могут понадобиться?
Она взгрустнула.
— Да, тапки явно не твои. Слишком громадные... — и подытожила: — Пусть валяются. Ты смешной, когда ревнуешь.
Стало досадно и обидно. Я прекратил придирки. А тапки остались лежать на видном месте. Что не улучшало квартирный климат и отравляло быт. Напряжение висело в воздухе. И все же: почему не выкидывала стоптанные шлепанцы? И, похоже, не собиралась выкидывать. Я не мог смириться.
И она не могла. Возле нее возник тип с роскошной шевелюрой и красной гоночной машиной, он постоянно и всюду ее подвозил. Я пытался предостеречь и развенчать его в ее глазах, интересовался: долго ли будет продолжаться этот кошмар? Мой авторитет страдал, я сам страдал.
— Что тебе до него? Какое имеет к тебе касательство? Ко мне имеет, к тебе — нет, — отрезала она.
Была права, если исходить из того, что происходившее было мне безразлично. Но меня касалось! И я заткнулся. Дал зарок молчания. С какой стати смел требовать? Что я знал о ней? О ее правилах, привычках, замашках? Ее прошлое было кромешные потемки.
Конечно, мог взбрыкнуть. Устроить представление. И безвозвратно ее лишиться. Я это понимал и терпел. Должен был терпеть. Любить — значит терпеть.
Коль не прогоняла, значит, был ей нужен.
Да и какими вариантами располагал? Выбросить тапки? Это было смешно. Прогнать ее саму? Из ее же квартиры? И вернуться в свою? Это был нонсенс. Не подавал виду, хорохорился: дескать, у меня собственная насыщенная жизнь. Каково мне было — особый разговор. Но я тупо чего-то ждал, не рыпался из нашего пристанища, стирал, гладил, в одиночестве завтракал и ужинал пустым чаем, обедал в служебном буфете. Холодильник сломался — я не пытался починить. За ненадобностью.
Она съехала из своей квартиры. Не спрашивал куда. К нему. В подобном контексте лучший выбор — смотреть сквозь пальцы. Сквозь пальцы я и воспринимал.
Ее родители взялись осаждать: освобождай хазу, не съедешь с жилплощади добровольно — силком вытурим и неприятности устроим. Я отбрехивался: ничего не сделаете. И посмеивался (невесело): я по ее разрешению кантуюсь, я ей нужен! А они: такое сделаем, что и не снилось, оставь ее, она тебе не пара, она себе лучше найдет… уже нашла…
Потом и она велела арендовать квартиру. По соседству с ней. Это означало: шанс теплится.
Я выдержал. Выдюжил. Поселился неподалеку. Устроил пункт наблюдения, следил из окна. Видел: они купили новую мебель. Старую мебель вытащили на помойку. Сквозь пальцы и сквозь слезы я это впитывал. Караулил каждый шаг. Дежурил возле окна круглосуточно, кемарил урывками, на работе не появлялся, наплевал. И однажды увидел: вышагивает к ее подъезду тип. Незнакомый. Усатый. С сумкой, а в ней серебрятся маковки шампанского. Меня молнией ударило. Пронзило. Я ей звоню, она говорит: «Болею». И действительно гундосит. Спрашиваю: «Что случилось?» «Все в порядке, — говорит, — только не вздумай появляться». Гонор — зашибенный, ни о чем прямо не скажет и ни о чем не попросит. Потом смотрю: по двору идут понурые — усатый и она у него за спиной, вся в синяках.
Я выскочил им навстречу и вдвинул ему.
Тем же вечером встретились в ее прежней квартире.
— Ты их прогнал, показал, что не слабак, — шептала она и стискивала меня в объятиях. — Свари кофе. Послаще.
«Настоящее — вот правда, — думал я. — Какая разница, что между ней и теми двумя произошло! То ли хреновый гонщик не справился с ее вредным характером, то ли он и его машина ей остобрыдли, а новая мебель прискучила, и она его шуганула. А может, он ее поймал на измене, когда усатый встрял между ними... Мне до этого дела нет. Какая разница? Это в прошлом! Она была другой. И я был другой. Мы были другие, не те, что сейчас. Теперь мы вместе».
Кофе я сварил, а сахара в доме не нашлось. И я пошел в магазин.
А когда вернулся, на лестничной площадке стояли тапки. Не моего размера. Дверь была заперта, на звонки никто не откликнулся.
