Спектакль идет четыре с лишним часа, с двумя антрактами. При этом даже неподготовленные зрители массово не покидают зал, несмотря на поздний час. Наверное, следовало бы от каких-то сцен отказаться, задать более жесткий ритм, но тогда ушел бы контекст, и публика осталась без ответов на волнующие вопросы.
Нынешний «Дон Жуан» поставлен не по Пушкину, Мольеру или Тирсо де Молина, а по всему и сразу. Он симбиоз наших клише и фантазия на тему, каким он мог бы быть (и есть) сегодня.
Предыдущий спектакль Петра Шерешевского, «Дядя», утративший в названии Ваню, жанрово обозначенный «как бы по Чехову», обрел теперь логическое продолжение. На сцене целых три Вани, не считая композитора Ванечку с его Оркестром приватного танца.
Главный Иван, он же Дон Жуан (Илья Смирнов), накануне сорокалетия своей «никчемной жизни» (поставим это под сомнение) готовит сюрприз близким и черный праздник самому себе. Он заказывает постановку спектакля, в котором готов сыграть главную роль. Наемные постановщики предлагают ему образ Дон Жуана. В юбилейной рок-опере главный Иван появится в горгере, гофрированном и накрахмаленном воротнике вокруг шеи, отсылающем к шедеврам испанской живописи.
Иван напоминает незабвенного Макарова из фильма «Полеты во сне и наяву» Романа Балаяна. Разве что более успешный, чем герой Олега Янковского, но не менее потерянный. Просто жизнь кардинально изменилась, лишилась невинности. Еще два Ивана, которых играют Сергей Волков и Сергей Кузнецов, – и есть те самые режиссер и художник, взявшиеся поставить некий перформанс к сорокалетию главного Ивана. За ваши деньги – любой каприз.
Большой экран целиком перекрывает сцену, и зритель чувствует себя как в кинозале и на съемочной площадке одновременно. Постоянно в поле зрения операторы, снимающие на камеру происходящее. Подобный опыт, работы, который Петр Шерешевский культивирует от спектакля к спектаклю, закалил актеров. На экране они точны, не наигрывают.
Под колосниками просматриваются ступни гигантского пупса. В финале его спустят с небес на сцену, и станет он подобием Каменного гостя, на могилу которого приходит Дон Жуан (Гуан). Но настоящий Каменный гость и статуя Командора, – другой Иван (Сергей Кузнецов). Коренастый, словно в подгузнике, он - то ли человек эпохи Возрождения, то ли истукан, несущий возмездие.
Картины современной жизни сменяются сцены из рок-оперы, музыку которой написал Ванечка (Оркестр приватного танца), той самой, что ставится к сорокалетию главного Ивана в духе Роберта Уилсона. Мы же знаем его почерк, как мама Ивана (Дон Жуана) знает стихи Рязанова. Когда ее муж читает собственные вирши, начинающиеся с рязановской цитаты, она напоминает, кому принадлежат на самом деле эти строки. У мужа – свой козырь: он лишь цитирует Рязанова, а дальше развивает его поэтические образы самостоятельно. Так и Петр Шерешевский, цитируя Уилсона, идет своим путем.
На сцену выносят Адам и Еву из картона, райское дерево с запретными плодами, напоминающими баклажаны, не яблоки. Решение сценографа Надежды Лопардиной не всегда последовательное, но оригинальное и яркое.
На экране – черно-белые, еще не раскрашенные кадры из «Подкидыша» 1940-го, где Фаина Раневская произносит свою знаменитую реплику «Муля, не нервируй меня!», фрагмент аргентинского фильма «Возраст любви» 1954 года с Лолитой Торрес в главной роли.
Мама главного героя (отличная работа Елены Левченко), пребывающая пока еще в легкой деменции, целыми днями смотрит по телевизору «золотую классику». Героини с подобным заболеванием все чаще появляются в современном искусстве. Есть опять-таки аргентинский фильм, где зритель видит мир глазами впавшей в деменцию женщины и не сразу понимает, откуда эта искаженная, полудетская картина мира.
Отец Ивана (Сергей Погосян) произносит монолог о своей почти пропавшей жизни, озаренной изучением кукурузы. Но он доволен тем, как все сложилось. Жаль только, что до сих пор нет внуков. Зато много невесток, имен которых не запомнить. Только выучишь одно, как надо запоминать следующее.
Дон Жуана новейшего розлива великолепно и прозаично сыграл Илья Смирнов. Он лет на десять моложе своего героя. Илья напомнил по своей психофизике Олега Вавилова, дивного артиста, работавшего в Театре на Малой Бронной.
Мы априори воспринимаем его как обольстителя, коим он не является. С виду - классический ботаник, лишний раз к женщине не подойдет. Они ему не нужны. Свой идеал он даже не пытается найти. Вполне достаточно того, что он есть сам у себя. Но барышни назойливы. Они вторгаются в его жизнь, требуют внимания и решительных поступков. Иван молод, но напоминает пенсионера, напитан культурой предшественников, словно ему за 60.
Он не пригоден к жизни, хотя успешен в бизнесе и обеспечен, почти анонимно обитает в гостинице, «типа Набоков», как скажет его возлюбленная.
При этом просто так не отдаст 300 тысяч ради спасения девушки, погрязшей в микрозаймах. Она должна сама заработать, ведь богу руки-ноги целы. Помогать надо тем, кто не может себя обеспечить в силу болезни, например.
Как и в «Дяде», в центре внимания - брат и сестра, связанные невидимой пуповиной. Дон Жуан содержит сестру (София Сливина), перебравшуюся в Сербию, оплачивает ее жилье и перелеты. Сильная сцена, в которой они, покинув фанерную и старомодную квартиру своих родителей, едут опять же в фанерном автомобиле под громкую музыку, говорят об отце и матери. Они-то сами не такие. А какие?
Все герои бесконечно прорабатывают свои травмы. Куда теперь без них? Каждый вспоминает детские годы, Кремлевскую елку, свой двор и детский сад. Именно там и тогда произошел слом психологический слом.
Всем им нужен психотерапевт. За неимением оного герои делают бесконечные признания тем, кто оказался рядом, проговаривают свои скрытые драмы. Где только набраться терпения поглощать весь этот поток.
В финале Дон Жуан идет по Москве, видит лежащего на земле человека, вызывает ему скорую помощь, а тот просто пьян. Но можно лечь рядом и посмотреть в небо. Увидят ли они в нем алмазы – бог весть. Зато придут к выводу, что «там» никого нет. Где же Бог? Бог весть. Он давно покинул этот мир.
На сцене появится огромный белый медведь, в костюм которого облачился один из Иванов, взявшийся поставить спектакль жизни к сорокалетию, которое, как известно, не отмечают. Не к добру.
